Прогулки по Берлину - Франц Хессель

углу Зимнего сада я сворачиваю на Фридрихштрассе. Заглядываю в кафе «Центрального отеля», где в это предвечернее время сидят весьма странные люди: иностранные бизнесмены, дамы, путешествующие без сопровождения, семьи из Леванта, артисты, сомнительные личности, загадочное сумеречное общество. Тут «Зимний сад», берлинское известное с давних пор варьете, недавно перестроенное и торжественно открытое и потому заслуживающее упоминания. Первоначально этот «Зимний сад», как говорит его название, служил для отдыха постояльцев гостиницы. Ложи были расположены так, что в них можно было легко попасть прямо из номеров. Оттуда гости могли любоваться обилием вьющихся растений, лавровых деревьев, пальм, сталактитовыми пещерами и аквариумами, и среди всего этого в газовом свете «солнечных ламп» и канделябров красовалась небольшая сцена, на которой иногда представляли какой-нибудь зингшпиль. Но потом настали времена обоих директоров, имена которых слились в единое целое как фирменный знак – Дорн & Барон. Это было время Лои Фуллер, сестер Баррисон, Каролины Отеро, Клео де Мерод и всех европейских знаменитостей, работавших на трапециях и канатах. Звездное небо на синем потолке сверкало, как близкая вселенная сенсаций над головами берлинцев. То, что здесь предлагалось, было «колоссально». Сегодня же, пользуясь современным выражением, это «волшебно».

* * *

Фридрихштрассе. Когда-то это был центр берлинской греховности. Узкий тротуар был выложен ковром из света, по которому опасные девицы двигались как по шелку. Сообразно моде их походка с прямой спиной выглядела какой-то торжественной, что превращалось в чудовищную пародию, стоило им только открыть рот, чтобы сказать что-нибудь на городском жаргоне. Их кастовая отделенность от общества, порочный блеск их фальшивых украшений и настоящей нищеты, все эти очевидные контрасты, которые тогда давали пищу молодой фантазии при виде этих дурных фей в шляпках с пером, доставшихся от княгини, которая в полном согласии с их тупыми опекунами изгоняла их из родных домов на улицу, – всё это уже давно отошло в прошлое. И нынче на Фридрихштрассе почти не встретишь призраков этого прошлого. Их ночная жизнь уже давно затмилась Западным бульваром. А что от нее осталось, привлекает больше провинциалов, чем берлинских фланёров. В некоторых ночных заведениях современная молодежь еще, наверное, может иронически изучить то, что доставляло удовольствие прежним поколениям. Но в предвечернее время, когда только еще зажигается освещение этих развлекательных мест, как сейчас, некоторые арки и окна напоминают театральные декорации, стоящие по стенкам за сценой. Здесь процветает особый тип рекламной литературы. Привратники и патрульные суют в руки некоторым прохожим листки с рекомендациями интересных ресторанов, они зазывают в центры ночной жизни, светские и всё же приличные, обещают международные танцевальные представления и даже номера с обнаженной натурой под пиво «Пилсатор» в оригинальном артистическом подвале: «Музыка тела, эстетические силуэты, исторические картины, индийские ритуальные танцы жертвоприношения, а также весенние голоса и юморески всей труппы, „Ночь в Севилье“ и „Глупое сердце“». С недавних пор некоторые из этих заведений стали включать в свои программы образовательные доклады специалистов по «сексуальной этике», которые наперегонки с новейшими просветительскими сочинениями оправдывают разные эротические устремления и возможности и открывают перед нашими запуганными, загнанными внутрь инстинктами «целину». Но это бывает только вечерами. Пока же можно уже сейчас посмотреть пятичасовую программу «Восемь пикантных сцен Саши Такого-то». Я бы, однако, советовал заглянуть в одну из маленьких кондитерских, где собираются те, кто обеспечивает ночную жизнь, сидят, полузаспанные, вместе, среди своих, обмениваясь мнениями о положении дел и жизни вообще. Тут можно было бы много чего узнать о мире и о Берлине. Послеобеденные «чайные танцы» во Фридрихштадте имеют тоже свои поучительные часы до начала представления, когда в сумеречном зале, возле еще не расчехленных инструментов, какая-нибудь танцовщица перекусывает и болтает при этом с гардеробщицей или официантом. Храброму исследователю следовало бы отправиться с утра в определенные заведения на боковых улочках, когда тут моют русалочьи гроты! Удивительно выглядят в это время суток и «музеи» крестьянских пивных, если они еще сохранились, череп Готфрида Бульонского в трехлетнем возрасте и тому подобное… «Белое море» – сверкает надпись на фартуке толстого привратника в поварском колпаке. Он зазывает в известное заведение, где подается белое пиво. Нынче это особый напиток. Но когда-то белое пиво с добавкой (малиновый сок) или без просто утоляло жажду берлинцев. На тихих улицах старого города еще можно найти настоящие кабачки прежних времен, где предлагают белое пиво. Там ты сидишь перед широкой чашей за деревянным столом без скатерти под портретами старого императора и в придачу Бисмарка, Роома и Мольтке. Но здесь, во Фридрихштадте, эти пивные и погребки вытеснены уже полвека назад пивными дворцами и пивными храмами, которые уже тоже приобрели почтенный исторический налет. Лафорг описывает новые достопримечательности. Он обратил внимание на башни и башенки таких «архитектурных курьезов» и нашел где-то сведения о распоряжении магистрата, согласно которому было запрещено строить еще более высокие башни, иначе берлинские пивные башни вырастут до небес наподобие вавилонской. Он восхищается росписью на стенах снаружи и внутри. «Стиль этих интерьеров, – пишет он, – представляет собой то, что называют немецким Ренессансом. Стены и потолки обшиты деревянными панелями, балки расписаны, и вокруг зала идут пóлки, на которых выставлены рядами разные виды пивных кружек, из фарфора, керамики, металла и стекла всех эпох»8. Как долго еще продержится эта колоссальная копия Нюрнберга и устоит ли она против бегущей световой рекламы, захватившей теперь равномерно все фасады Берлина, сказать не могу. С исторической точки зрения она уже сегодня выглядит как ее современница – императорская галерея, построенная по образцу парижских пассажей. В нее я не могу заходить без некоторого ужаса, умирая от страха, что не найду выход.

Не успел я пройти мимо чистильщика обуви и газетного киоска под высокой аркой, как сразу же начались некоторые недоразумения. Одна стеклянная витрина обещает мне ежедневные танцы и в придачу того самого Майера, без которого, как говорят, «нет веселья». Но где, скажите на милость, тут вход? Рядом с салоном дамских причесок единственный прилавок: почтовые марки и причиндалы коллекционера, имеющие странные названия – филателистические наклейки из гуммированной бумаги без добавления кислоты и целлулоидный зубцемер9. «Внимание! Шерстяные кофты!» – взывает ко мне объявление в очередном стеклянном ящике, но относящийся к этому магазин находится где-то в другом месте. Я повернулся и чуть не ударился об автомат с картинками, перед которым стоит в одиночестве бедный школьник с портфелем под мышкой, постыдно углубившийся в созерцание «Сцены в спальне».

Так много витрин вокруг и так мало людей. Чувствуется, что пивной ренессанс этих высоких сводов с коричневатыми контурами всё больше устаревает; стекла этой галереи потускнели от пыли