Прогулки по Берлину - Франц Хессель

времен, которую уже не стереть. Витрины приблизительно такие же, как и двадцать лет назад. Безделушки, сувениры, жемчуг, сумочки, термометры, резиновые изделия, марки, печати. Новое здесь – здание компании по производству теле- и радиооборудования «Телефункен» с убедительным плакатом: «Одно движение – и вся Европа ваша». В магазине оптики можно изучить поучительный материал обо всём процессе изготовления очков и проследить все этапы: похоже на то, как гусеница превращается в бабочку. «Развитие человека», – такая надпись приглашает меня в Анатомический музей. Но его я слишком боюсь пока. Я останавливаюсь на некоторое время возле «Чуда света – миньон», карманного фонарика, в свете которого купается в счастье молодая парочка, потом возле запонок «Книпп-Кнапп», определенно самых лучших, потом возле дробовиков «Диана», которые наверняка сделали бы честь богине охоты. Я пугаюсь, увидев черепа, скалящиеся на бокалах для ликера из белого сервиза. На держателе для туалетной бумаги «с музыкой» голова с клоунским жокейским лицом деревянного щелкунчика ручной работы. Бутылки из-под молока ожидают членов «Союза бывших младенцев» – полные ликера! Если они уже курят, они найдут «мундштуки здоровья» – как ни странно, по соседству с резиновыми куклами, которые восседают рядом с гигиеническими трусами под табличкой: «Деликатное обслуживание, обращайтесь без стеснения». Я хотел бы задержаться у успокаивающе желтых янтарных мундштуков «Первого и старейшего магазина янтаря в Германии», но на меня всё время косится анатомическая красавица из музея напротив. Вокруг нее плавают в пустоте нарисованные внутренние органы, сердце, печень, легкие… Я перевожу взгляд с нее на врача в белом халате, который склонился над вспоротым животом дремлющей или уже выпотрошенной блондинки. Скорее прочь отсюда, пока мне навязали замену носа на новый из кожи, взятой от руки. Уж лучше пойти в книжную и писчебумажную лавку с брошюрами о чувственности и душе, о любовных правах женщин, и с маленьким салонным волшебником и совершенным фокусником, мастером по части игральных карт, у которого можно кое-чему поучиться, чтобы стать любимчиком в любом обществе.

Галерея сворачивает в сторону под широким углом, появляются стулья, столы, кадки с пальмами, относящиеся к ресторану, который обозначает себя как strictly kosher[37]. В противоположность ему кабинет художника-портретиста, в который ведет выложенная ковром лестница, кажется strictly treife[38]. Внутри можно увидеть его самого, с окладистой бородой: он копирует портрет рейхспрезидента. Гинденбург сидит в салоне, у его ног – собака, а между ним и художником – картина, на которой опять изображен он, только без собаки, и художник, – что совершенно сбивает с толку; это всего лишь нарисованные увеличенные копии висящих вокруг фотографий. Здесь можно заказать картину по любой фотографии. Цена от ста марок, в человеческий рост! По выцветшим фотографиям пишутся портреты усопших. Никакого позирования, занимающего много времени. Множество рекомендаций высокопоставленных личностей. В напечатанном письме придворный художник обращается к нам, прохожим, и объясняет, что он, в отличие от современных портретистов, способствовавших подобному искажению вкуса, сделал своим главным принципом мнение Гёте (!), полагавшего, что «Искусство и природа – одно». Молоденькая девушка в сопровождении матроны останавливается перед его многочисленными красавицами с собачками и зимним садом, перед его орденоносными и почтенными бородатыми фигурами. Чтобы не мешать им восхищаться, я перемещаюсь чуть дальше, к конкурентам – «Оригинальные картины художников с академическим образованием по невиданным ценам». От оригинальных осенних и весенних пейзажей глаз переходит к стенам Ротенбурга, и дальше к знаменитым «Слепым у поля ржи»10 и излюбленной проданной рабыне. При этом за мной явно наблюдали.

– Это вы можете у нас сразу приобрести, – слышу я рядом с собой и вижу маленького старичка с редкой бородкой.

Он подмигивает и показывает головой в сторону соседней витрины, где гравированные полуодетые девушки занимаются своими подвязками и бретельками. Мне следовало бы завязать с ним разговор, чтобы расширить свои познания. Но мне слишком тут не по себе среди искажающих отражения фонарей и скользящих теней. Я отпускаю его, и он бредет к подозрительным типам с трогательными галстуками и показывает им фокус с карманным зеркальцем.

Вся центральная часть галереи пустынна. Стремительно я продвигаюсь к выходу и чувствую столпотворение призраков прошлых дней, которые двигаются вдоль стен, похотливо разглядывая фальшивые украшения, нижнее белье, фотографии и завлекательное чтиво старых базаров. У витрины большого Бюро путешествий перед самым выходом я выдыхаю: улица, свобода, настоящее!

Дёнхоффплац

Я стоял у ног одной из гигантских каменных дам, охраняющих вход в универмаг «Тиц» на Лейпцигской улице. В руках я держал только что добытую книжечку: Густав Лангеншайдт, «Естественная история берлинца», Берлин, 1878. Как провинциал, который любит забираться на самые тихие улочки своего городка, я стоял посреди движения мировой столицы, толкаемый со всех сторон, рискуя угодить под машину, листал эту поучительную книгу и сразу наткнулся на чудесную цитату из очерка «Силуэт Берлина в 1788 году», которую я прочитал, держа в поле зрения гладкий зеркальный асфальт, при сверкающем освещении:

«Какими бы широкими и прекрасными ни казались улицы1 на первый взгляд, пешеход иногда совершенно не знает, как ему уберечься от быстро едущих колясок и телег, от навоза и сточных вод. Обычно пешеход должен, как и во всех прочих городах, где за порядком присматривает полиция, двигаться вдоль домов, но это из-за многочисленных подъездов почти невозможно. Пешехода постоянно задерживают и вынуждают, перепрыгивая через сточную канаву, выбираться на мостовую. Нигде эти неудобства так не бросаются в глаза, как на Лейпцигской улице, самой красивой во всём Берлине (здесь, вероятно, имеется в виду Старая Лейпцигская улица за площадью Хаусфогтплац возле „Двора Рауля“, но мне хочется насладиться этим текстом стоя на новой Лейпцигской улице). Кроме того, к домам приделаны высокие каменные лестницы. И середина улиц или мостовых при плохой погоде вся измазана навозом, а в булыжном покрытии – бесчисленное множество дыр, образовавшихся частично от песчаной почвы, частично из-за безответственной халатности рабочих и их надсмотрщиков. Непомерно большие камни, лежащие среди большого количества мелких и острых, являются причиной того, что человек в любой момент может споткнуться и рухнуть на землю. Сточные канавы, хотя и проложены, как и положено, по обеим сторонам мостовой, всё же представляют собой еще одну опасную ловушку для пешехода. Часть этих глубоких канав имеет в некоторых местах мостки, но только перед входом в дома. Если ты вечером идешь вдоль домов, то через каждые десять-пятнадцать шагов натыкаешься на каменную лестницу или подъезд, вдоль которого проложены небольшие желобки, представляющие дополнительную опасность; если идти по мосткам через сточные канавы, то можно в одно мгновенье, не успев оглянуться,