Прогулки по Берлину - Франц Хессель

на похожих малых сценах. И помогали им наши лучшие артисты. Я не имею в виду камерных певцов, которые своими вышколенными вибрирующими голосами прерывали танцевальные номера, я имею в виду Макса Палленберга и Фритци Массари. Мы видели, как возникал сказочный мир «Микадо» с изогнутыми линиями и башенками в форме воронки в городе Титипу, море лампионов, фарфоровые деревья, а среди драконов и пестрой гвардии, среди павлинов и карликов – танцевальные хоры в клеенчатых и шелковых костюмах. И Палленберг в роли Коко, лицемерного плута, семенящего по лестницам, сидящего как фарфоровая фигурка возле фарфоровых деревьев, жующего и выплевывающего рифмы. И в обрамлении воссозданной атмосферы рубежа веков со шлейфами, приталенными корсетами и огромными шляпами, бархатными занавесями и лиственными растениями, плавным вальсом и матчишем чудесная дама исполнила свой шансон с холодной строгостью и пробивающимся озорством, со сдержанным искусством и дрожащей страстью, в каждом жесте – владение собой и раскованность.

А несколькими улицами дальше от Большого драматического театра нам представили старый зингшпиль о беспросветной нищете в новых стихах, нищенскую балладу, именуемую «Трехгрошовая опера», пропетую и просвистанную на разные голоса.

На другой стороне, за мостом Вайдендаммбрюке, сейчас, похоже, идут музыкальные и танцевальные репетиции для вечернего представления в Комической опере и в Адмиралспаласте. Волшебные сады Эберти перекочевали на сцену, но днем здесь, снаружи, не слишком веселая местность. За Шиффбауэрдамм начинается царство медицины с его большими и маленькими клиниками, научными книжными лавками, витринами с хирургическими инструментами и ортопедическими приспособлениями. Но в недрах этого благополучного района, лежащего несколько в стороне, находятся, как я знаю, наш Немецкий театр и Камерный театр. Когда я недавно там побывал и, сидя на прекрасном месте в партере, смотрел с близкого расстояния на загримированные лица на сцене и выдающуюся игру актеров в американской драме об артистической среде, я во время антрактов, да и во время спектакля, исподтишка посматривал на центральные места второго яруса. Ах, вы, мои сверстники, помните ли? Это были места от девятнадцатого до двадцать шестого. За несколько дней до желанного спектакля нужно было спозаранку бежать в кассу, чтобы получить лучшие места. Ты сидел потом под медальонами с портретами Девриена и Дёринга на потолке. Ты видел Йозефа Кайнца! Тогда в нашей жизни театр занимал невероятно важное, центральное место. Почему теперь не так? Это вопрос возраста или за это время что-то изменилось? Вообще-то берлинцы всегда были большими поклонниками театра. Как они восторгались Анни Шмеллинг, мраморный бюстик которой стоял на письменном столе короля, а дешевая литография с ее портретом украшала комнату какого-нибудь ремесленника; как восхищались Генриэттой Зонтаг! Но и сегодня театр еще играет в жизни города большую роль. В трамваях и в обществе много говорят о сцене. Однако при всём интересе к новым проблемам режиссуры, обновлению старого, революционным тенденциям, настоящими театралами, как жители Вены, берлинцы всё же не стали. И связано это не только с нынешним состоянием артистического дела, но и с народным характером.

Берлинцы, и особенно лучшие из них, – при этом я не имею в виду уровень образования, но степень естественности, – испытывают некоторое недоверие по отношению к тому, что им нравится здесь и сейчас. Поэтому они как публика не обладают наивностью тех, кто просто жаждет наслаждения. Кроме того, они являются в театр не так, как парижане, безмятежно отправляющиеся на спектакль после ужина с намерением продолжить приятное общение, начатое за столом, – нет, они приходят голодные и критически настроенные. Им предлагают лучшие образцы режиссерского и актерского искусства. Этих имен так много, что я не буду их тут перечислять. Но взгляните на зрителей! На их лицах смесь угрюмости и вежливого почтения. Если им не нравится показанное, они негодуют: они не высмеивают неудачи, а возмущаются, что им подсовывают такое. А если они испытывают восторг, то к этому примешивается доля возмущения по отношению к воображаемым противникам, которые, с их точки зрения, недостаточно восторгаются. Знакомо ли им чувство искреннего счастья в большом театре? Того самого счастья, которое знает публика в пригородных театрах? Умеют ли они наслаждаться?

* * *

Доротеенштрассе. Счастливый случай открыл передо мной церковь Доротеи. Наконец-то я могу посмотреть на надгробие графа Бранденбургского, умершего в девятилетнем возрасте, – знаменитая первая работа Шадова, спящий мальчик с мечом в руке и гирляндой над ним, а выше, в полукруглой нише – языческие парки, которым христианская церковь отдала в распоряжение смерть. Напротив церкви стоит среди высоких городских домов последнее творение Шлютера – загородная усадьба, первоначально место отдыха какого-то министра, но потом, на протяжении ста пятидесяти лет странным образом – масонская ложа Royal York. Выступающая центральная часть здания словно исполнена мягкого движения, которое находит свое страстное продолжение в жестах фигур на крыше – у двух из них такие позы, словно они танцовщицы. Некоторые боковые окна поражают удивительным эффектом – они частично закрыты вырезанными из камня занавесями. Современники считали, что это «необычайно милый, построенный по современнейшим правилам строительного искусства загородный дом»3. Один историк искусств семидесятых годов прошлого века полагал, что произвольные игровые элементы, служившие первоначально созданию живописного впечатления в те времена, когда вокруг была сельская местность, выпадают из облика нынешней городской улицы как нечто чужеродное. Но знаток искусства наших дней, Макс Дери, называет его единственным «действительно „европейским“ красивым историческим зданием»4 во всём Берлине. Было бы весьма соблазнительно зайти в эту зачарованную усадьбу, но ложа доступна только ее членам. Так что мне приходится довольствоваться описанием находящегося внутри и выходящего в сад зала, которое дал Фридрих Николаи. Он очень хвалит элегантные пропорции зала и его красивую лепнину: «Над четырьмя дверями Шлютер представил в гипсе четыре стороны света. На стене – четыре небольших барельефа, на которых изображены бдительность, мудрость, осторожность, скрытность – четыре главные добродетели министра»5. Во времена Николаи сад доходил до самой Шпрее, и «в нем шатер из высоких каштанов и вязов, примечателен и приятно расположенный кустистый холм и прелестный сельский вид на противоположные луга в окружении деревьев»6.

На другом конце Доротеенштрассе за библиотекой и университетом я знаю несколько старых домов – недалеко от небольшой площади с колоссальным бюстом Гегеля с мягким лицом, громогласно повторяющим, что всё действительное – разумно; особенно хорошо мне знакомо со студенческой скамьи семинарское здание, светлую выцветшую стену которого украшают фриз и рельеф. Но сегодня я так далеко не пойду, я оставляю без внимания и оба бюста возле Музея океанографии – пусть себе продолжают открывать свекольный сахар и обосновывать его производство7. На