Прогулки по Берлину - Франц Хессель

По Аккерштрассе – в сторону Веддинга. Даже в этой печальной местности чувствуются отсветы рождественского леса и пестрых базаров. Двор огромного доходного дома казарменного типа – в нем пять или шесть дворов, целый город людей живет здесь. Все виды профессий представлены тут, если судить по объявлениям: Апостольская община, фабрика по производству пумперникеля, дамская и мужская одежда, слесарная мастерская, дубильня, купальня, скалки, мясная лавка… И невероятное множество закройщиц, портних, угольщиков, обитающих в бесконечных серых растрескавшихся дворовых домах, – из первого двора этого характерного примера трущоб из прошлых времен выходят из-под арки трое парней, один с гитарой, двое других – со свечами, которые они задувают. Они ходят тут по задворкам и поют рождественские песни, держа в руках горящие свечи.

Своды этих арок придают нищете большого города хоть какое-то лицо. Здесь, на севере, как и в других пролетарских кварталах Шёнеберга и Нойкёльна, снаружи, как правило, не разглядеть, сколько бедности скрывается за этими стенами. Люди здесь не носят пестрых лохмотьев – слабое утешение средиземноморских нищих, что их нищета скрыта одеждой, – здесь в ходу затертые буржуазные костюмы и обтрепанные солдатские мундиры из крепкого военного сукна, и точно так же здешние здания несут на себе отпечаток былой буржуазности. Они стоят бесконечными рядами, окно к окну, с прилепленными балкончиками, на которых влачат свое жалкое существование цветы в горшках. Чтобы составить себе представление о жизни здешних обитателей, нужно пройти во дворы, в печальный первый и в еще более печальный второй, понаблюдать за бледными детишками, которые болтаются тут без дела, сидят на ступеньках перед многочисленными подъездами в этом темном дворе-колодце без света, трогательные, гротескные создания, какими рисовал их Цилле. Иногда они сбиваются в кучку перед шарманщиком, который рассчитывает здесь скорее получить подаяние, чем в благополучном районе, или перед певицами Армии спасения в шляпах с красными ленточками и пальто военного покроя, которые обещают бедным мира сего богатства загробной жизни. У кого есть возможность подняться на ощупь по стертым ступенькам, чтобы попасть в убогие кухни с их угольным чадом и спальни, пропахшие кисловатым запахом младенцев, тот может кое-чему «поучиться».

И на лицах тех, кто вечером выходит со станции Веддинг и Гезундбруннен и бредет по улицам или вдоль заборов и строек навстречу безнадежности, тоже написано немало. Только нужно получше присмотреться, эти люди стараются ничем не выдавать себя в отличие от другого народа, легко выражающего свои чувства в жестах. Этим сдержанным и замкнутым нужно, наверное, собрать все силы для борьбы с величайшим врагом современного человечества.

Роща Гумбольдта: только несколько подростков носятся по детской площадке. Для маленьких, которых я еще видел тут летом на куче песка, уже холодновато. Нет и знаменитого «игорного зала» безработных, которые осенью тут на скамейках выкладывали карты на расстеленные красные и пестрые носовые платки, негромко называли цифры и бренчали мелочью. На лицах игроков над рубашками без воротничков такое же серьезное выражение, как у тех, что во фраках играют в Монте-Карло.

Может быть, мне поехать по кольцевой линии на Ландсбергскую аллею и прогуляться по Фридрихсхайну, чтобы посмотреть на играющих ребятишек? Там в эти дни устроены настоящие зимние развлечения – катание с «пушечной горы», по двое или по трое в санях.

Нет, сегодня я предпочту двигаться на север, на просторы. На Бадштрассе я вижу среди домов маленький ручеек. Это славная речка Панке. Я невольно вспомнил об одном месте на Карлштрассе, где она течет еще более уютно среди высоких стен, огораживающих дворовые флигели, и о том, что прежде при впадении ее в Шпрее была устроена чудесная купальня; теперь же она превратилась в мутный жалкий ручей.

На одном трамвае я читаю: Панков, Нидершёнхаузен. Я вскакиваю. И вот я еду мимо странной смеси большого города и пригорода, где есть самые разные образцы построек, и к тому же дворцовый парк со старыми дубами и публичный сад с гордыми воротами, обычные пригородные улицы и полудеревенские – с трогательными, немного просевшими домишками тех, кто лет сто назад поселился на этой земле, а дальше, рядом с виллами благородных банкирских семей, бараки времен войны с их многодетной нищетой, а еще дальше садоводства. И вот небольшой дворец Нидершёнхаузена, стоящий в одиночестве посреди парка, заброшенный, запертый, с заколоченными изнутри большими окнами. Здесь некогда жила в летнее время супруга Фридриха Великого, несчастная Элизабет Кристине. Но даже если бы нам удалось попасть внутрь дворца, мы вряд ли нашли там следы этой забытой дамы.

На обратном пути я успел как раз вовремя, чтобы попасть на Бадештрассе в кинотеатр на ревю. Ревю с пятью танцовщицами. В их угловатых движениях еще чувствовались остатки былой выучки. Полосы света с блестками бегут по ним, скользя по юбкам с кринолинами, в которых они выглядят как пугала на палках, а они распевают: «Звездочки на небе весело сверкают, нас с тобою ночью светом завлекают, не грусти напрасно, если жизнь прекрасна!» Ах, а та плясунья в платье бабочкой, которая замерла на заднем плане, словно посаженный на булавку мотылек. И пышногрудая дама в южном костюме, которая пела песню: «Когда в Севилье…» И ее партнер, который в своем испанском наряде выглядел как последний лакей и который, распевая, всё время показывал на нее и ее грудь. И под конец – исторический показ мод от фигового листка Евы и пояса целомудрия супруг древних рыцарей, вызывающих у некоторой части публики, слушающих сопровождающее пение, злость и раздражение, до современных цельнокроеных сорочек с панталонами. В промежутках был показан солдат, который весьма цинично вел себя в кухне и сыпал шуточками, вполне достойными «Театра Гате» на Монпарнасе (мы становимся мировым городом!). В финале появились серебряные звезды над головами исполнительниц, представивших «Апофеоз», серебряные звезды как на рождественской елке, и славные девицы превратились в небесные создания, возникшие перед взором пастухов. Но одного театра мне оказалось мало. Я побывал еще на Вайнбергвег, где в прежние времена, как говорят, процветал знаменитый «Бутербродный театр» мамаши Греберт и где по сей день процветает театр, именуемый «Смешная сцена» и показывающий обширную программу, которая продолжается с восьми вечера до полуночи и которая включает в себя и серьезные зингшпили: на такой-то зингшпиль я и попал. Он назывался «Цыгане». И всё то время, когда на сцену выходила Эльзе фон Фельзинг в охотничьем костюме и делала добро цыганскому сыну, чтобы загладить вину перед его похищенной когда-то матерью, или когда появлялся старший лесничий Вольтер с ружьем в руках, призывающий к порядку,