Прогулки по Берлину - Франц Хессель

Центральную скотобойню на востоке. Уже старый скотный рынок, существовавший до 1871 года, находился у Ландсбергских ворот. Чуть дальше к востоку простирается на территории размером в 190 моргенов гигантский комплекс, включающий в себя стойла, торговые павильоны, скотобойни, административные корпуса; территория эта разделяется на две части проходящей тут Тэерштрассе, она имеет множество проходов для скота и ограничена длинными пандусами вдоль кольцевой дороги, где находится скотный вокзал с подъездными железнодорожными путями длиной 15 километров и множеством платформ для выгрузки. Сначала я вижу тут людей, чиновников, ветеринаров, а в здании – биржи скототорговцев в длинных пальто, агентов, забойщиков. Мой провожатый объясняет мне работу комиссии, которая определяет цены, а также то, как осуществляется сбор животных, их обследование и размещение, как заключаются сделки под честное слово. Он показывает мне расположенные друг за другом павильоны – один для коров, другой для овец, третий, самый большой, для свиней, где размещаются в боксах 15 000 животных. На севере они доходят до подъездных путей, по которым привозят скот из провинций. Вдоль пандуса тянется длинный павильон для телят. А к востоку идут стойла, навозосборники, чумной двор, цех по выделке шкур и т. д. В рыночные дни цеха и павильоны открываются, и коровы, телята и овцы прогоняются через ворота к скотобойне. Свиньи отправляются по другому маршруту вдоль железнодорожных путей. Мы идем на скотобойню и следуем за стадом свиней, которое трусит к новому строению, мощному красному зданию. Мы видим, как розово-серые спины с пестрыми отметинами, подпихиваемые палкой погонщика, исчезают в люке. Теперь мы находимся внутри просторного цеха. Белый пар поднимается над котлами. И вот из небольшого деревянного загона выбегает первая свинка, беззвучно и доверчиво, навстречу своему убийце. Это красивый молодой парень в безрукавке. Он спокойно взмахивает топором и ударяет животное по голове. Оно мягко заваливается набок. И когда другой симпатичный молодой человек надрезает свинье шею, она еще дергает ногами. На очереди уже следующая, и еще одна. Я удивляюсь, что они не хрюкают ни в загончике, ни под топором. Я непроизвольно смотрю на лицо того, кто наносит удар. Странно: скототорговцы, агенты, мастера-забойщики, которых я видел раньше, выглядели гораздо более кровожадными, чем этот юноша с нежным цветом лица, совершающий убийство… Мы переходим в цех по забою коров. Тут есть ритуальный угол. Здесь перед висящей вниз головой коровой стоит забойщик и делает ей надрез на шее. У него черная с проседью острая торчащая борода. На какой старинной картине я уже видел такую бороду? К овцам нужно идти туда, где с них сдирают шкуру. Поразительно, как аккуратно и четко это делается. Им делают надрез в определенном месте, и дальше умелец просовывает руку под шкуру, и мех мягко, без труда слезает, а под ним обнаруживается существо из светлой слоновой кости. Здесь, на этом дворе, где производятся массовые убийства, всё делается очень аккуратно. Кровь и ужас быстро смываются, кишки, потроха и прочая «дрянь» убираются. И скоро пол уже снова сверкает, как блестящий паркет.

Так мы проходим от цеха к цеху, двигаясь к выходу. Железные прутья, движущиеся там вдоль стены, – это вагонетки, в которых транспортируются подвешенные на крюках туши. Еще один взгляд на большой двор мясного рынка. Сюда нужно было бы прийти ранним утром, когда здесь кишмя кишат телеги и люди. Здания этого особого города построены недавно и имеют весьма импозантный вид. В холодильном цехе можно осмотреть просторные помещения с тысячью консервных банок с мясом.

Может быть, мне отправиться еще на северо-восток? Сегодня в Вайссензее конный рынок. Там продаются и скаковые лошади, и старые клячи. И торговля идет тоже на честном слове. Нет, в другой раз.

Север

Я люблю витрины у нас на западе – за их постоянно новую раскладку, освещение, сюрпризы, – но в предрождественскую неделю изобилие за стеклом кажется мне уже перебором. Эти бесконечные горы продуктов питания (средство, не оправдываемое никакой целью, скорее вредящее ей), эти гигантские корзины со жратвой, из которых чуть не вываливаются бутылки шнапса, колбасы, ананасы и виноград, перевязанные сверкающими лентами и разложенные на еловых ветках! Во всех ценовых категориях вместе с товаром здесь предлагается одновременно радующее душу оформление, чтобы избавить берлинцев, которые «ну ничего не успевают», от досадной необходимости самостоятельно работать руками, укладывать, перевязывать. А в книжных лавках то и дело попадаются подновленные раскрашенные старые сказки для милых деток. И целые леса посеребренных елочных шишек между никелевыми и железными товарами, сосновые иголки, выползающие из ботинок, блестящий «дождик», падающий на дамское белье. Ярмарочная атмосфера царит там, где стоят настоящие будки с прилавками. Рядом с елочными игрушками – надувные резиновые существа, издающие писк, эластичные красные и зеленые обезьяны, которых можно по-всякому мять. Какая-то женщина запускает бродить по тротуару механическую птичку, делающую при этом клюющие движения, и говорит:

– Новинка Лейпцигской ярмарки.

И когда я останавливаюсь на некоторое время перед этим феноменом, ее напарник лично обращается ко мне:

– Завернуть такую, шеф?

Странные современные нюансы почтительных форм обращения. Прежде он сказал бы «господин доктор». А в Мюнхене по-простому – «соседушка».

Это было, кажется, на Лейпцигской площади. Чем дальше я продвигался на север, тем провинциальнее и аутентичнее становились рождественские базары. И выставленные в витринах товары были уже не столь чудовищно изысканными. Вот вывески, написанные жирным шрифтом: «Наше предложение» и «Три цены на всё: 25, 50 и 95 грошей». И еще: «Гусиная грудка – лучший подарок на праздник». Маленькие гусиные грудки висят в рядок в ожидании покупателя безо всякой елочной мишуры. Телеги у обочины ломились от дешевых пряников. Ларьки с сосисками внедрялись в пестроту товаров, окутывая их теплым паром. И всё же мне не хватало некоторых мелочей трогательного мирка старых берлинских рождественских базаров. Нигде уже не слышно было детских голосов, выкрикивавших: «Карманные календари по 10 пфеннигов». Когда мы были маленькими, наши родители вспоминали о «трешке за овечку» из еще более ранних времен. Куда подевались трещотки и «гусачки»? Но никакие нововведения не истребят елки. Везде, где тротуар расширяется, образуя площадку, стоят они на продажу, пышные и трогательно чахленькие. Есть и совсем крошечные с тремя пестрыми свечками. Рассказывают, что вчера ночью тут недалеко ограбили склад с несколькими сотнями елок. Какие чувствительные разбойники! Как оценивает ученое сообщество юристов этот вид кражи? Эти дрова с неочевидными приметами? Этот предмет не первой необходимости? Даже в последних распивочных у злых ведьм со сливовыми глазами стоит маленькое деревце на засаленной скатерке. Младенец Христос еще