Прогулки по Берлину - Франц Хессель

и небесами предстает за спиной у феи Генистаны, которая стоит, застыв в благородной позе, словно засахаренный леденец. Подобно тому как на наших тогдашних поздравительных открытках более крупные цветы раскрывались над более нежными, так и тут большие картонные цветы раскрываются перед ее верным слугой, духом Азуром. Рядом с ее молитвенно сложенными руками – небольшой каменный алтарь в строго классицистическом стиле, безупречный, как староберлинский надгробный памятник. У феи детский голосок, голосок старательного ребенка, который должен прочитать стихотворение. Произнося свою речь, она стоит лицом к публике, а не к своему возлюбленному подопечному, когда прощается с ним. И его жесты печали, как и ее стихи, достигают нас по отдельности. Это гораздо более волнующе, чем знаменитая слаженная игра в унисон. Образы, о которых она рассказывает, что они являются к ней, скользят на заднем плане по небесной стене. И вот она опускается в щель, которая, быть может, еще глубже, чем оркестровая яма. Когда она исчезает, к оставшимся приближаются девушки, несущие утешительные покровы. Это те же самые девушки, которые исполняли балет во дворце перед улыбающимися гостями. Медленный балет с отчетливыми паузами между отдельными фигурами. Танцовщицы кивают, когда мелодия прерывается цезурой. С достоинством они носят свои белые одежды. Но и в других, пестрых костюмах, похожих на испанские дирндли, они сохраняют среди шумного веселья исполняемого ими тамбурина некую торжественность. Во дворце богатого Юлиуса Флоттвелла (с такой фамилией ты обречен быть расточительным) вы можете поучиться, как нужно делать реверансы, когда Юлиус приветствует президента, который не слишком расположен к нему, Амалию, свою возлюбленную, и своего соперника, барона Флиттерштайна. Он должен скрывать недоверие, страсть и ненависть за светским поклоном, но так, чтобы мы всё же видели всё это.

Прекрасный старый театр, в котором у нищих чудесные монашеские рясы и грозные палки. Где над качающимся кораблем сквозь бурю сверкают молнии, освещая несущиеся по небу тучи и производя гораздо более волшебное впечатление, чем освещение берлинских монументов во время «Фестиваля света». Ни одна из ваших освещенных витрин не имеет той притягательной силы, как предстающее в свете в небольшом ущелье сокровище, которое посланник Генистаны под конец благополучно вручает обедневшему Юлиусу.

Идите на восток, пока еще среди кинотеатров и варьете есть такой старый золотой театр!

Из-за театра мы оставили без внимания многочисленные кино и варьете. Можно было бы еще зайти во Дворец танца «Чайка», где проходит старонемецкий бал для зрелой «молодежи». Но толпа воскресных посетителей театра, возвращающихся домой, оттеснила нас в противоположную сторону, и мы оказались на Франкфуртской аллее. Всплыло воспоминание. Январские дни 1919 года: тогда здесь летали гранаты. Битва за Лихтенберг! А когда нас загнали в узкие переулки, там мы оказались среди контрабандистов, торгующих бриллиантами, мылом и английским табаком, бывших военных в серых шинелях, предлагавших табачные изделия и шоколад с оккупированных территорий, шарманщиков, исполнявших «Марсельезу», и граждан, бренчавших на гитаре…

Тряские дрожки везут нас с грохотом к Александерплац и чуть дальше на север, где они, проехав несколько улиц, останавливаются перед шумным заведением, в котором полно народу. Над кружками и стаканами, скуластыми вендскими лицами девиц и нагловатыми физиономиями юнцов поет труба, в которую дудит, раздувая щеки, кудрявый музыкант под сопровождение сидящей за пианино дамы с вышивкой на воротнике. Хозяин с жирным затылком несколько бесцеремонно освобождает для нас место среди своих гостей-завсегдатаев.

– Целую ручки, мадам, – такие фразы здесь любят слушать так же, как на шикарном Западе, только что тут сразу же за этим следует нечто вроде военного марша, которому с прусским усердием подпевает весь народ. Но это вовсе не значит, что мы попали в какое-то националистическое заведение. К нашему столу подходит парень, который просит подписать нас воззвание в поддержку бастующих на Западе. Звуки сентиментальной рейнской песни поднимаются к плакату «Гигантская вареная колбаса, 50 грошей». Несколько молодых людей садятся за наш стол с другой стороны, и медленно, сначала недоверчиво, но потом всё с большим доверием придвигаются к нам. Из того, что они говорят, то возбужденно, то сдержанно, выясняется, что у них нет крыши над головой. Со случайными знакомыми, с которыми они познакомились вчера, они ночевать не хотят. Наверное, им придется искать себе угол, если ничего другого не подвернется. В некоторых домах, бывает, находится добрый человек, который тем, кто спит у него на полу, дает утром теплый кофе, потому что, быть может, он сам в юности ночевал под мостом. Он понимает, каково это – не иметь жилья. Один из молодых людей ведет нас в самую гущу ярко освещенной и темной уличной жизни. Он знает тут одну «забубенную» танцульку. Называется «Полярная звезда» или как-то так. Уходящая вглубь берлинская комната. Над входом в соседнее помещение висит пыльный заскорузлый ламбрекен. На середину выходят пары на танец, под музыку, которую исполняют два чахлых музыканта на фортепьяно и скрипке. Танцуют здесь с полной отдачей, как это мы видели в других танцзалах и комнатах, только с бóльшим отчаянием – так нам кажется, по крайней мере, – и с большей страстью, как будто за углом притаилась какая-то беда или опасность. Уже перевалило за час ночи.

Наш провожатый (в этом отношении элегантные бездельники Берлина и те, что обходятся без воротничков, похожи друг на друга) торопится дальше, ему нужно в район Коммандантенштрассе и за Халлесские ворота. По дороге он хочет нам показать кое-что еще возле рыночного павильона. Мы снова стоим перед Полицейским управлением. Он пропихивает нас через низкие ворота в зал для обогрева. Он дает нам пояснения относительно собравшихся тут согбенных фигур и тех, кто держится прямо. Он различает местных и таких, кто бродяжничает. Здесь нельзя курить, петь, играть в карты или торговать. Но кое-какая торговля всё-таки идет, в основном в порядке обмена, насколько можно судить. Предлагается подаренная или «найденная» одежда, которая другому подходит больше. Один человек возле печки меняет потрепанную книжонку на хлеб. Что там вынимает из снятого сапога человек на деревянной лавке – портянки или газеты? Когда мы выходим отсюда, я замечаю, что мы стоим под железнодорожной эстакадой. Мы попадаем на улицу, где пахнет фруктами, но фруктовые склады выглядят как конторские здания. Здесь и днем отдельным покупателям ничего не продают. Берлинский рынок не распространяется по улице, как рынок в Париже. Удивительные вещи выставлены в соседних окнах, в одном из них сплошной картон и оберточная бумага, «Бумага для мяса и бутербродов», «Тарелки для сосисок всех размеров по разной цене», чаши весов, ящики и вставки, целая негритянская хижина из соломы,