Прогулки по Берлину - Франц Хессель

высятся теперь на площади Херманнплац, откуда приблизительно начинается этот район, скрывается будущая прекрасная архитектура. Но настоящий Нойкёльн – это пригород, в котором в семидесятые годы насчитывалось десять тысяч, сейчас – двести-триста тысяч жителей. На площади Гогенцоллернов, разумеется, скачет бронзовый император Вильгельм I. На широких улицах множество универмагов, кино, распивочных, ларьков с сосисками, магазинов радиодеталей и солидные фасады, за которыми скрывается мрачное убожество дворов. Между Херманнштрассе и Бергштрассе есть кварталы, в которых нищета особенно бросается в глаза: к примеру, так называемый Булленфиртель, где вечерами усталый от работы народ выходит из забитых трамваев и где повсюду носятся запущенные дети. Печальная местность. Когда она еще называлась Риксдорф и была местом загородных прогулок, она, наверное, была более интересной. В Нойкёльне уже не услышишь никакой «музыки», какая когда-то звучала тут, в Риксдорфе, если судить по старой песне. Я, кстати сказать, мало что знаю об этом пригороде. Его современные памятники, фонтан Фрица Ройтера и очередного Фридриха Вильгельма I (подаренного королю-основателю благочестивыми богемцами), я так и не собрался пока осмотреть. Я всегда лишь быстро проезжал через Нойкёльн на трамвае, чтобы добраться куда-то в другое место. В первую очередь в Бриц. Если в этом маленьком пригороде пройти мимо нескольких трогательных низеньких летних домиков и заправочной станции с плакатами «Олекс» и «Шелл», а потом завернуть за угол, ты попадаешь на извилистую улицу, которая ведет вниз к лесистому склону. Пройдя еще кусочек вдоль «высохших перил», ты увидишь за деревьями и прудом радующий глаз вид – поселок. Он сверкает красками – желтый, белый и красный, а между ними синеют оконные наличники и балконные ограждения. По одной из прямых улиц мы попадаем в круглый комплекс, через открытую сторону скругленного четырехугольника, по трем другим сторонам которого тянутся узкие дома, обрамляющие большой сквер. Тут нет никаких дворов, перед каждым входом сделаны круглые «выемки». У каждого дома свой садик, как в садоводческих колониях, только они более ухоженные и составляют части единого целого. Мы заходим во внутреннее кольцо и видим наконец пруд – центр, вокруг которого идут чуть поднимающиеся берега с цепочкой домов, тянущейся по линии «подковы». У домов мансардные окошки и большие окна, также раскрашенные углубленные балконы, что создает впечатление прекрасных пропорций. На узкой стороне подковы у этого счастливого небольшого городка – рыночная площадь; витрины кооперативов, которые, основываясь, как нам сказали, на принципах социального рационализма, снабжают жителей поселка продуктами питания. Мы заходим в дом. Внутри всё тоже пестро, но нет никаких лишних украшений, всё безыскусно, но всё же со вкусом. Это один из многих поселков, которые внедрились в хаос промежуточного мира между городом и деревней. Нехватка жилья, стремление к красоте, общий дух времени, ориентированный на общежительность, и усердие молодых архитекторов сделали тут свое дело, как и в Лихтенберге, Целендорфе и на других окраинах города. Дело, которое всё время продолжается и являет собой самое важное, что сейчас происходит в Берлине. Описать этот новый Берлин, находящийся в процессе становления, я пока не в состоянии, я могу его только похвалить.

Пароходная музыка

«Здесь можно забрать бесплатно кирпичи. Спросить у начальника стройки». Речь идет о кирпичах старого моста Яновицбрюке, который сейчас сносится, потому что в старинном портовом городе Кёльне у воды идет большая перестройка. Сюда протягивается подземная железная дорога. Всё шипит и грохочет вокруг стальных лесов и катков. Я пробираюсь мимо гор щебенки и заграждений к причалу пароходов, которые ходят по Шпрее. Я собираюсь совершить такую поездку, ведь это советует и путеводитель Бедекера, который я теперь всё время внимательно изучаю; в четвертый день путешествия после обеда он советует прогулку на пароходе в Грюнау. Но господин за стойкой Пароходного общества хочет, чтобы я отправился не в Грюнау, а к Вольтерсдорфскому шлюзу: не знаю почему, но он строг со мной, как и многие господа такого рода в Берлине. Он разрешил мне до того пообедать в ресторане у воды. Тем временем пароход заполняется, лучшие места заняты. Я решаю, что поеду на следующем, который должен отправиться через четверть часа, но в последний момент меня всё-таки пропускают и загружают на первый. И тут я снова попадаю в атмосферу прошлого. Потому что здесь сидят одни толстяки, как прежде. Стройная, спортивная современная молодежь проплывает мимо нас в моторных лодках; мы же, благородные господа преклонных лет и дамы в пышных платьях, на которые ушло немало ткани, выглядим тут как на старинных берлинских карикатурах. Мучительно долго пробираемся мы вперед никчемными бездельниками среди всех этих железных конструкций, труб и кранов по берегам, где идет усердная работа.

Вот мельницы, обрабатывающие рожь, с мощными элеваторами, которые поднимают зерно из баржи, и другими, которые при помощи втяжек втягивают в себя зерно. Так оно попадает на мельницу, где его взвешивают, моют, сушат, отжимают, перемалывают и снова просеивают, загружают в мешки – всё на конвейере, – а потом точно так же уже в виде готового продукта снова отправляют на баржу для дальнейшей транспортировки. Мы проходим под мостом Обербаумбрюке. За новыми сторожевыми башнями из песчаника я вижу большое холодильное предприятие, которое, уже почти законченное, возвышается над Восточной гаванью. В просторных складских помещениях здесь хранятся в холодильных отделениях тысячи и тысячи яиц, гигантские поставки овощей, фруктов и мяса. Там, возле Трептовского пляжа, к воде выходит зеленый парк. Я бы с удовольствием сошел на берег и присоединился к детишкам, которые развлекаются в летающих ящиках и на качающихся канатах. Тут должна быть и лилипутская железная дорога, идущая по кругу, похожая на ту, что обыкновенно устраивают в детских комнатах. У нее было три открытых вагона, они проезжали два раза со свистками и гудками, следуя за дымком из трубы, через поле и оба туннеля. Локомотив, в котором сидел машинист, назывался «Верхолаз». Соседнее заведение носит название «Яичный домик», а за ним идет улица, ведущая к большой обсерватории. Там раскинулся газон, на котором народ может возлежать, как в Версале на общедоступных лужайках. Мне очень хочется сойти, но наш пароход тут не останавливается. По левую руку появляется Гельзенкирхен на Шпрее, Обершёневайде, а дальше Руммельсбург. У берега притулились баржи, на которые сгружаются шлаки, дальше металлургическое предприятие, текстильная фабрика, трансформаторный завод, и еще дальше гигантские трубы электростанции Клингенберг. Всё это дымящее, бросающееся в глаза усердие – укор нашему жирному спокойствию, нашей жалкой черепашьей скорости. Теперь у нас даже запустили музыку!

Путь проходит мимо Кёпеника. Он не манит к себе, и выходить не хочется. Я,