Прогулки по Берлину - Франц Хессель

становится шофером. Или, быть может, пилотом, думают некоторые из мальчишек, когда они видят проходящих мимо пилотов в их развевающейся на ветру кожаной одежде, в этой странной униформе, делающей их похожими на летучих мышей.

Там, где заканчивается территория аэропорта, начинаются спортивные площадки, куда ребята бегут к своим товарищам по футболу. Вся эта обширная территория принадлежит детям и летчикам. Но еще совсем недавно она была местом проведения устаревших парадов и смотров, здесь не было никакой спортивной гибкости, господствовал деревянный чеканный шаг гвардии. Два раза в году берлинский гарнизон представал тут перед своим главнокомандующим. Со времен Фридриха Великого до Мировой войны на этом поле проводились учения перед выходом в поход. Теперь же, будем надеяться, эпоха этого самого грустного поля на свете ушла в прошлое, этих плацев, которые всегда были либо слишком пустынными, либо слишком переполненными и которые действуют отрезвляюще, как и казармы, откуда сюда выходили солдаты. Вместо казарм нынче построены поселки, как здесь, совсем рядом с Новым Темпельхофом с его тихими кольцевыми улицами, красивыми воротами, ведущими в сады, с идущими вверх и спускающимися вниз проулками и домами, напоминающими старый Потсдам.

От той деревни, название которой было связано с тамплиерами, мало что сохранилось в Темпельхофе. Даже небольшая гранитная церковь в общинном парке изменила свой облик. Осталось лишь несколько просевших одноэтажных домишек с палисадниками, какие можно встретить тут и там в берлинских пригородах. Сегодняшний Темпельхоф, как и некоторые другие места, был застроен в бешеном темпе после 1870 года сообразно вкусу строителей-предпринимателей и мастеров-каменщиков, и только постепенно эти скороспелые здания, во множестве еще стоящие вокруг Берлина, вытесняются новыми жилыми кварталами без боковых флигелей и поперечных зданий, без Берлинских комнат и лепнины на фасадах. Зато здесь имеется два монументальных сооружения последнего времени, типография издательства «Ульштайн» с ее шестнадцатиэтажной башней и гигантский комплекс шоколадной фабрики «Саротти», и то и другое расположено на берегу канала Тельтов. В первом из них вся духовная продукция, собранная в редакциях и сверстанная на Кохштрассе, отправляется в разного рода ротационные печатные машины, под скоростные прессы, на фальцовку, сшивку, брошюровку, чтобы в итоге получились газеты, журналы, брошюры и книги; во втором же собранные в тропиках и прибывшие издалека какао-бобы, пройдя через щеточные валы, очистители зерна, дробильные и формовочные машины, превращаются в чудесно запакованный шоколад. Удивительно, как мутный осадок наших придумок разбухает до бесконечной, прекрасно отпечатанной бумажной массы, а сплющенные в морщинистых мешках зерна становятся бесчисленными чистенькими плитками шоколада и конфетами. Всё это делают умные колеса и валы, от бесконечного вращения, утрамбовывания, хватания и кидания которых у несведущего посетителя отключается голова, в то время как тысячи их сторожей, надзирателей и надзирательниц в халатах и колпаках только смеются, глядя на наши изумленные физиономии. (За эти дни я познакомился с целой армией бойких и скромных берлинских работниц, но, к сожалению, только мимоходом. Мне хотелось превратиться в невидимку, когда они сидят все вместе в своих столовых, и послушать, что они говорят друг другу, когда возвращаются домой, узнать, что они думают о жизни…) И вот мы стоим оглушенные в огромном зале «Берлинской иллюстрированной газеты» и видим, как под потолком бегут рулоны бумаги, попадают в железные захватывающие механизмы, крутятся, вертятся и выходят наружу в виде готового обрезанного журнала с картинками. Теперь мы проходим осторожно по залу «терок», где валы вертятся над корытами с шоколадной стружкой и гранит трется о гранит, чтобы переместить затем всю массу под валами к формам, фасовочным машинам и конвейерным лентам, откуда всё это без участия человеческих рук выскакивает на фольгу, вощеную бумагу, пергамент, в коробки и ящики.

К Темпельхофу примыкает Мариендорф, куда я, наверное, никогда бы не попал, если бы один из усердных счастливчиков, имеющих дело с мерцающим экраном, не взял бы меня с собой в стеклянный павильон, где снимаются фильмы. Вокруг пустынный пейзаж и ощущение края света. Но зато внутри – удивительно живой мир. Это бараки или кулисы, бивуак или детская комната, которые появляются в чередующихся свете и тьме? Несколько неровных ступенек вниз к альпийскому ландшафту, перед которым построены, словно игрушечные, курорт, вокзал и прелестная маленькая железная дорога. Чуть дальше можно увидеть кусочек настоящего поезда в натуральную величину. Нам даже разрешено подняться в вагон и пройти до спального купе, где на подушках лежит перепуганная покинутая невеста. Мы стоим в проходе и видим – судя по дверям и окнам, спальному месту и одеялу – все детали подлинного купе в спальном вагоне. А рядом с нами стоит изящная красавица, которая только что лежала там, в лучах света коварно притаившегося прожектора. Она ведет нас в соседнее помещение, где происходят съемки. Мы останавливаемся за спиной «бомбардира», стреляющего из световой пушки. Рядом с оператором – командующий, который дает знак. Мужчина за фортепьяно исполняет танцевальную мелодию. И вот там, у бара, начинают двигаться ярко освещенные фигуры. Это нечто вроде карнавального праздника. Со всех сторон летит серпантин, падающий господам на фраки и на дамские обнаженные плечи. Посреди всей этой суматохи одиноко сидит какой-то человек со стаканом вина, опершись локтями о барную стойку, с застывшим взглядом, отстранившись от всего. Нам сообщают шепотом его знаменитое имя. Теперь он поднимает голову и смотрит на нас.

– Он смотрит так, словно мы привидения, – говорю я, как последний простофиля.

– Нет, – объясняют мне, – он видит только слепящий свет!

Музыка прерывается. Режиссер направляется к «гостям» и делает тактические поправки. И сразу после этого терпеливые «гости» снова должны изображать веселье, а одинокий господин снова должен смотреть в пустоту.

– Трудно ремесло, – говорит наша опытная спутница. – И самое ужасное во всём этом – бесконечное ожидание и необходимость всегда быть на изготовку. Прямо как в армии.

Нам-то, дилетантам, всё равно хотелось бы сняться в кино, даже в качестве статиста. Нам бы тоже хотелось попасть на экран и посмотреть, как мы сами играем.

Мы, берлинцы, – страстные любители кино. Кинохроника заменяет нам все исторические события, которые нам не довелось пережить. Самые прекрасные женщины обоих континентов являются частью нашей повседневной жизни со своим смехом и плачем в живых картинах. Наши большие дворцы кино, расположенные вокруг Мемориальной церкви императора Вильгельма, на Курфюрстендамм, недалеко от Потсдамской площади, и наряду с этим тысячи мелких кинотеатров – заманивающие огни на полутемных улицах во всех частях города. И даже есть утренние кинотеатры, настоящие согревающие уголки для тела и души. В кино берлинец не столь критичен – или, во всяком случае, не так зависим от критики в