Прогулки по Берлину - Франц Хессель

насыпан в болотистом уголке парка Остров Руссо, вокруг которого мы катались на лодках, а зимой гоняли на коньках и название которого мы прекрасно знали, не имея ни малейшего представления, о ком идет речь. Виллы и загородные усадьбы приблизились к парку, гостеприимный дом Якоба Херца Беера, отца Мейербеера, и чудесное имение Иффланда. На будущей Тиргартенштрассе жила подруга Шлейермахера Генриетта Херц. Известная карикатура того времени изображает ее гуляющей по краю Тиргартена с головой Шлейермахера в ридикюле. Подпись: «Гофратша Херц обзавелась ридикюлем». Сам парк был тогда еще совершенно заросшим, только так называемые английские части имели ухоженный вид. Систематически переделал Тиргартен лишь Ленне в тридцатые годы. Но он оставил немало диких уголков, которые сохранились до самого нашего детства. О тех годах напоминают мне больше всего крошечные изогнутые мостики через ручьи, охранявшиеся иногда бодрыми бронзовыми львами, через пасти которых проходила цепь.

И совершенно как прежде выглядит, как мне кажется, Новое озеро. Сегодня уже поздно идти к нему, поэтому я мысленно представлю себе бухты вокруг островков с деревьями и как мы зимой совершенно по-голландски, взявшись за руки крест-накрест, выписывали огромные восьмерки на льду, а осенью садились с деревянных мостков возле лодочного сарая в лодку с дамой сердца, которая руководила плаваньем. И когда мы позже читали знаменитые стихи, посвященные, правда, Южному парку: «И лодка скользит, рисуя круги, навстречу бронзовой листве ближайших островов…»2 – мы, дети Берлина, думали о нашем Новом озере.

Ландверканал

Он, правда, начинается и заканчивается у фабричных труб и призван соединять самые бойкие части верхней и нижней Шпрее, но по дороге он проходит через такое количество городских идиллических местечек, что для нашего слуха в его названии заключено такое нежное звучание, как будто он всё еще был старинной овечьей канавой, шедшей у южных ворот города, или «зеленым берегом», как его называли вплоть до восьмидесятых годов, до того как его откосы были облицованы квадрами, и по нему могли плыть одновременно четыре судна в ряд.

Медленно скользят по его водам тяжело груженные баржи. На краю стоит человек с длинным шестом и приводит судно в движение, тут же сидит собачонка, от огня подымается дымок. Это дымит маленькая кухня, как в цыганской повозке. Другие лодки стоят причаленные к берегу и предлагают яблоки, красные, как щеки корабельных детишек.

Вскоре после того, как канал минует химические фабрики и технические институты Шарлоттенбурга, начинаются аллеи, окаймляющие его, и на каком-то участке его берег называется «садовым». Над ним висят мосты, как садовые мостки над ручейками. Вот мост Лихтенштайнбрюке, который ведет от заднего входа в Зоологический сад к Тиргартену, совсем недалеко от шлюза с его плавно текущей водой и падающими пенящимися волнами, на которые так любят смотреть ребятишки. И невозможно себе представить, что тишина этого моста была осквернена подонками, которые всего лишь в нескольких шагах отсюда сбросили в воду тело умирающей благородной бесстрашной женщины, которая за свою доброту и храбрость поплатилась жизнью, – этого нельзя себе вообразить, когда смотришь здесь на отражающиеся в воде верхушки деревьев. Гораздо более понятно, что некоторые отчаявшиеся и покинутые нередко искали смерти в искусительных водах канала.

Возле Корнелиусбрюке парковый ландшафт «садового» берега с зеленым прибоем переходит в городской пейзаж. И атмосфера, которая в этих местах соединяет в себе дыхание парка, города и воды, окрашена таким богатством нежных красок, какое редко встретишь в светло-серых очертаниях Берлина. Ни один восход в горах, ни один закат на море не вытеснит воспоминания об утренних и вечерних зорях над весенней или осенней листвой канала у того, кто вырос в Берлине.

От моста Геракла до пешеходного перехода, изогнутого, как на китайской картинке, и носящего странным образом название Люцовбрюке (по названию деревни, а не по имени героя войны), идет песчаная дорожка до крошечного сквера возле клубного дома на Фон-дер-Хейдт-штрассе. На эту береговую тропинку выходят преимущественно дворовые флигели. И несколько парадных, выходящих на эту сторону и давших этой зачарованной местности безличное название в виде улицы с номером, кажутся дверями, ведущими к счастью. Каштаны бросают тень на тропинку, всё больше поглощаемую сумерками, и дальше берег, каштаны, которые всякий берлинский ребенок знает во все времена года; глядя на блестящие от влаги набрякшие почки, на свечки цветов и коричневые плоды, выскальзывающие из колючей скорлупы, он получает свой первый и самый приятный урок ботаники. Возле небольшого сквера, где канал немного расширяется, превращаясь в пруд с утками, над водой склоняются деревья, о названии которых спрашивает ребенок, чтобы впервые услышать словосочетание «плакучая ива». От северного берега канала, от улицы Королевы Августы, все боковые улочки ведут к Тиргартену. Дома, стоящие тут в садах, с их небольшими колоннами, гладкими стенами со шпалерами для растений, хранят дух старых добрых времен. Кое-где попадаются какие-то выкрутасы и осторожные выверты в готическом или пышном нордическом стиле, но это выглядит скорее забавно, как какая-нибудь пагода или искусственная руина в саду. Чем ýже становятся улицы, тем более приятное впечатление они производят, как, например, Хильдебрандтштрассе или Регентенштрассе.

Одна из них несколько расширяется, превращаясь в площадь вокруг церкви Святого Матфея; узкое здание храма с островерхой башней и небольшими боковыми башнями из желтого и красноватого кирпича, из-за которого многие берлинские церкви имеют некоторое сходство с берлинскими вокзалами, возвышается, увитое плющом, над кустами сирени. Церковь сохраняет скромное благородство тех времен, когда это было местом встречи благочестивых прихожан, дочек лейтенантов и тайных советников, которые вместе молились и танцевали, и называется в народе «церковь-полька».

Приятный частный характер улицы Королевы Августы в некоторых местах нарушается претенциозными общественными постройками, рейхсминистерством обороны, страховым ведомством и прочим, но всё равно она остается симпатичной набережной. Точно так же и противоположная Шёнебергская набережная, на которой есть новостройки и перестроенные дома, которые в целом прекрасно сочетаются с тихим духом старых зданий. Перед самой Потсдамской улицей до недавнего времени существовала маленькая синагога с крошечной восточной стеной, которую мы очень любили. Теперь ее и соседние дома снесли, чтобы дать место большому зданию, похожему на те, что стоят по ту сторону двойного моста. Возле этого Потсдамского моста тихие воды канала проходят через самую оживленную часть большого города. По вечерам здесь всё освещено световой рекламой, а днем стоит грохот от теснящегося и застревающего в пробках транспорта. Этот шум большого города нисколько не заботит четырех бронзовых господ на постаментах, которые сидят возле изобретенных ими аппаратов по углам моста. У ног каждого из них пристроился голый