Прогулки по Берлину - Франц Хессель

удовольствие; они придерживают задний занавес, чтобы мячи неосторожного не врезались в него. И когда эти тщеславные талантливые дети возвращаются, отдуваясь, без сил, все в поту, ибо они всегда во всём перебарщивают, их опекуны вытирают их насухо полотенцами и закутывают.

Обрати внимание хоть раз на этих видимых помощников и опекунов, которые не указаны в программке, хотя они приносят себя в жертву. Пестрого чудо-жонглера, нелепо разряженного музыкального клоуна сопровождает серьезный господин в уличной одежде. Он сам исполняет несколько трюков, в которых есть некоторое классическое совершенство, но только для того, чтобы оттенить новые трюки своего напарника, и ему непросто с таким товарищем, который так много кувыркается: он должен следить за тем, чтобы тот потихоньку не прикладывался к шампанскому, он должен беречь предметы, которые швыряет избалованный трюкач. Он позволяет над собой потешаться, поливать себя грязью, мучить и поворачивается то и дело к публике без всякой обиды со страдающей гордой улыбкой, а его движение рукой служит сигналом для публики наградить другого аплодисментами. Как кукла, как никчемушник, он сопровождает крепкую даму в роли ее «легкого» кавалера. Прежде чем приступить к работе, она усаживается с ним пообедать. Очень странный обед: не успевает он положить в рот кусок или отхлебнуть из стакана, как она уже норовит наброситься на ножки стола и стульев, превращая их в гантели. Тогда кавалеру, знающему неровный женский нрав, приходится быстро спасать посуду, подхватывать тарелки и изображать как можно дольше счастливого влюбленного слугу. Не успеет он оглянуться, как его уже хватают за шиворот, подбрасывают вверх и вертят в воздухе, но и в таком положении ему нельзя терять самообладания, и он обязан продолжать улыбаться. Под конец он оказывается на рояле, который его могучая партнерша ставит себе на грудь, чтобы лежа под ним пропеть голосом соловья «Тихо плещется море». А он, устроившийся наверху, подносит ладошку к уху и слушает, как нимфа.

Совершенная нимфа, ангел и фея в одном лице – другая помощница. В желтом балахоне и турецких шароварах, она стоит спокойно, переминаясь с ноги на ногу, за кулисами в ожидании момента, когда понадобится иллюзионисту возле чудовищно тесного ящика с воткнутыми в него мечами, в который он поместил мальчишку. Ее выражение лица должно отвлекать нас от его «волшебства», секрет которого мы не должны разгадать. Самоотверженная ассистентка улыбается не для того, чтобы понравиться нам, а исключительно для того, чтобы нам понравился фокусник. Смотри, теперь она сама стала жертвой и отправляется в котел мага, из которого она снова выбирается с медленной улыбкой, заполняющей паузы артиста.

А теперь дама в сапогах для верховой езды! За сценой она успокаивала маленького пуделя, который от нервозности весь дрожит. Она знает, когда нужно дать сахар пони, нетерпеливо бьющему копытом, а когда нет. Она пододвигает табуретки, в нужный момент поднимает вверх кольца и делает вид, будто всё это для нее – одно сплошное удовольствие, а не утомительная работа, за которую сорвет аплодисменты к тому же только тот человек, что стоит по центру и щелкает кнутом. Время от времени она начинает пританцовывать или даже делает кувырок, но это всё так, декорация, акцент, цветовое пятно.

Зверей нельзя отнести совсем уж к второстепенным, безымянным личностям. Ведь, хотя они все и приручены, на их долю выпадает часть славы дрессировщика, а многие из них весьма тщеславны, особенно морские львы. О чувствах лошадок, медведей и слонов судить не берусь. А что касается обезьянок, то они явно немного сердятся на то, что их зоологические родственники сделали более удачную карьеру.

Более подробно и обстоятельно хотелось бы поговорить о предметах в варьете, о сверкающих металлических стойках и столах, о салонной мебели, кичащейся своим благородством, чтобы потом ею балансировали, чтобы ее швыряли и выставляли на посмешище, о благородном диване, который вдруг оказывается всего-навсего ящиком, из которого выпархивает танцовщица, о плюшевых крошечных креслицах, которые позволяют слонам усаживаться на них, о металлической кровати с шишечками, которая разрешает клоуну музицировать на ее золотых шариках, о вязаном покрывале, на котором прыгают стаканы и ножи, о сельской лавке, с которой поднимаются эксцентрики и которая остается стоять пустая, как приклеенная к заднику, о нарисованных канделябрах на стене «салона» и героическом пейзаже – у всего этого есть прелесть незаметных вещей, которые самоотверженно дают выразить себя другим, более целеустремленным, в варьете, как нигде больше.

Старый Запад

Старый Запад – если смотреть со стороны квартала Тиргартен, который тоже немало пострадал, но устоял – старый Запад сошел со сцены, как говорят о красоте, вышедшей уже из моды. На старом Западе больше не живут. Уже на рубеже веков состоятельные семьи переселились в район Курфюрстендамм, а потом и дальше в Вестенд или Далем, если они, конечно, не обзавелись виллой в Груневальде. Но некоторые из нас, кто провел детство на старом Западе, по-прежнему сохранили привязанность к его улицам и домам, в которых, честно говоря, нет ничего примечательного. Но ведь это событие, когда поднимаешься по одной из лестниц, по которой ходил некогда к друзьям и родственникам. Сколько воспоминаний связано как с коричневыми деревянными перилами, бесцветными стенами и серыми фигурами, прочерченными на окнах, так и с некоторыми дворцовыми лестницами, круто поднимающимися к бельэтажу, фальшивыми мраморными стенами и помпезными витражами. Если у нас находится повод или предлог – например, осмотреть мебелированную комнату – и мы попадаем в давно знакомую квартиру, то под новым слоем обнаруживается прежний мир: за перегораживающими шкафами стеклянная раздвижная дверь, отделявшая когда-то салон от Берлинской комнаты, в очертаниях дивана с косыми боковинами чудятся контуры рояля, который здесь тогда стоял со своей бархатной покрышкой и семейными фотографиями. Возле окна – убогая подставка для горшков с цветами, в которых сохранилось нечто от тропического мира комнатной пальмы. С подоконника заднего окна в Берлинской комнате мы можем выглянуть во двор с бледной травой, пробивающейся между камней, как прежде. Только вот конюшня и гараж старого генерала из бельэтажа вытеснена авторемонтной мастерской.

Лишь несколько домов давних времен сохранилось без изменений на боковых улочках, отходящих от Маасенштрассе, Дерфлингерштрассе и Курфюрстенштрассе, они ведут тут среди садов свою чудесную островную жизнь. Другие же, напротив, совершенно пришли в упадок – например, в Карлсбаде, недалеко от Потсдамского моста. Одна из фигур, украшавших фонтан среди зелени, настолько обветшала, что ее обломки скоро удалят отсюда. Похожая есть в палисаднике одного старого семейного дома посреди оживленнейшего делового квартала на Потсдамской улице, рядом с Линкштрассе, и она прекрасно сохранилась, хотя гигантский