Прогулки по Берлину - Франц Хессель

малыш, который может играть с филигранно выполненными инструментами. Гаусс и Сименс усердно трудятся, не отрываясь от своих изобретений и экспериментов, в то время как Рентген в аутентичных ботинках на шнурках демонстрирует своему мальчику, что он уже сделал, а Гельмгольц, теоретик, сидит без дела, погруженный в свои мысли. Люди, обладающие вкусом, а вместе с ними и Бедекер, утверждают, что эти памятники установлены здесь не очень удачно. Я же отношу их к вполне безобидным. В их присутствии есть что-то утешительное, когда тебе удается перебраться через мостовую к ним в надежную гавань. Весьма отрадно и то, что погодные условия никак не сказались на очень похожих друг на друга сюртуках этих легко одетых господ и голых малышах.

Мы оставляем ненадолго Шёнебергскую набережную и входим в угловой дом на Потсдамской улице. Снаружи он выкрашен в желтый цвет и построен по принципам новейшей ленточной архитектуры. Внутри же в парадной и в коридорах отдельных этажей лепнина напоминает о тех временах, когда это был жилой дом. Теперь здесь одни только конторские помещения. Здесь обитают разные «ООО» с сокращенными названиями вроде Hibado, Raweci и тому подобные, адвокатские конторы и врачебные кабинеты, и большое издательство, и поскольку мы с ним дружим, нам позволяется зайти сюда и посмотреть из окна на «пряничную» мостовую Карлсбада, этой старинной боковой улицы, которая бережно сохраняет в своих заросших палисадниках и обветшалых балконах прежнее благородство. Там, уже почти на Флоттвеллштрасее, я знаю один проход под аркой, где тянутся рельсы к фабрике во дворе, и там же, где расположена эта современная фабрика, напротив нее находится садовый павильон – вероятно, остаток загородной усадьбы, стоявшей некогда на Потсдамском шоссе, крошечный буржуазный «Трианон» с несколькими ступеньками, ведущими к счастью, к увитой плющом площадке с каменными вазами над балюстрадой и к стеклянной веранде, из которой, однако, теперь открывался вид не на сады, а на курятник привратника и заросшую зеленью стену соседей. Приблизительно так, наверное, выглядел дом, в котором в мартовские дни 1848 года спасался принц Прусский, когда в темноте ему удалось сбежать от толпы у Потсдамских ворот. Здесь, в старом Карлсбаде, он смог укрыться. Мы слышим звук шарманки и голос и идем по коридору к окну, выходящему во двор. Перед нашим взором один из дворов-колодцев, каких в берлинских конторских домах тысячи. Сплошные голые окна, за которыми можно увидеть очертания пишущих машинок, полок и картотек. Но некоторые окна отворяются, и девушки в черных нарукавниках смотрят недолго на музыканта, стоящего внизу.

Когда канал минует Потсдамский мост, он еще какое-то время течет вдоль тихих берегов. Потом его перекрывают тени от виадуков, он проходит мимо подъездов к вокзалам, а там, где он расширяется, превращаясь в прямоугольник, стоят железнодорожные ведомства. На портовой площади с давних пор тянется целый ряд платанов. Тот, кто из Западного Берлина сбирается ехать на юг Европы, на пути к Анхальтскому вокзалу непременно пройдет мимо этих деревьев и, глядя на их пятнистые стволы и дрожащую листву, насладится предчувствием эвкалиптов и зелени оливковых рощ.

Отсюда короткий отрезок улицы ведет к высотному вокзалу Гляйсдрайэк, расположенному над мощной железной паутиной рельсов, по которым катят товарные составы, поезда дальнего следования, подземные электрички на паровой и электрической тяге, чтобы сойтись здесь. Там, наверху, можно отправиться в круговую поездку по кольцевой или городской надземной дороге, как это советует сделать Бедекер, вдоль этой новой городской стены, которая идет вокруг старого Берлина, отчасти по следам старой стены.

Мы же вернемся к водной дороге по каналу, который какое-то время идет вдоль железнодорожного виадука и делает мягкий поворот возле Галлесских ворот, чтобы удалиться от него. Но вот появляются высокие зубчатые круглые башни: газовые станции, старейшие в Берлине, основанные в двадцатые годы английской компанией Imperial-Continental-Association. А напротив тянется набережная Плануфер, в прежние времена пригородная местность, где и сегодня можно удобно гулять, забираясь довольно далеко. Она ведет мимо улиц и площадей, в названиях которых звучит прошлое: Ам Иоганнестиш (У стола Иоганна), улицы братьев Иоаннитов и Тамплиеров. Есть и свидетельства недавнего забавного прошлого: зал Городской миссии, заведение, которое было основано знаменитым придворным проповедником Штёкером и которое держит здесь свою «плюшечную церковь», где нищие и бездомные получают две плюшки, кружку кофе и слово утешения для души; один из залов этой миссии был когда-то предназначен для театра водевилей, которым управлял дрессировщик, так называемый директор морских свинок Карли Калленбах.

Гавань Урбана: боковой канал обходит трапециевидный остров, на котором производится погрузка и выгрузка, работают подъемники и краны. Но к северу под водой простирается настоящее поле боя, на котором полным ходом идут землеройные работы, снос и новое строительство и где руины соседствуют с растущим городом. Вся территория от бывшей набережной Луизы с водохранилищем Энгельбекен до старого водохранилища Торбекен была осушена, чтобы дать место большой авеню, которая прокладывается с севера на юг. Привлеченные хаосом из песка и строительного мусора, мы проходим кусочек в направлении Коттбусских ворот. Здесь как раз перестраивается эстакада, и мы оказываемся среди яркой неразберихи темно-красных железных опор. Коттбуссерштрассе возвращает нас снова к каналу, и мы попадаем на базар, напоминающий целый город из будок и занимающий всю набережную Майбахер-уфер. Кажется, что сюда пришли с юга все жители Нойкёльна, чтобы что-нибудь купить. Тут есть всё: тапочки и красная капуста, козий жир и шнурки для ботинок, галстуки и копченая селедка. Рядом со старой еврейкой, раскладывающей кусочки меха и распаковывающей шелк, соседка ест сырую морковку, которую она взяла со своей тачки с овощами. Отчаянная рыбная вонь сочетается с дешевым сладким запахом ландышевой эссенции. И время от времени ряды прилавков прерываются стойками с шелковыми или «нервущимися» чулками из особо крепкой нити. В отдельных местах здешние лавки тоже выходят на базар. Магазин эмалевых изделий выставляет свой товар на улице. «Луковицы тюльпанов, исключительно дешево, до конца рабочего дня», «Девушка, купите по случаю!», «Настоящее бельгийское белое пиво», – несется со всех сторон. «Зимняя красная, разваристая», – нахваливает кто-то свою картошку. А рядом с ним можно увидеть еще кое-что, настоящие музейные редкости, шпильки для волос, как в нашей юности, и круглые гребни, которые тогда носили в прическах дамы.

Место, где вливается Тельтовканал, – а наш канал делает поворот под прямым углом, – всё застроено разными сараями и дощатыми будками и повсюду, как это часто случается в городской жизни, надписи: «Строительные леса и прокат», «Стрижка и обрезание собак», «Трубы, опоры, железные формы, штакетник, железо всех видов», «Старая студенческая баня». Над этой надписью реют черно-белые флажки.