Прогулки по Берлину - Франц Хессель

Наш канал еще раз разделяется на два рукава и идет к Шпрее. Мы движемся вдоль дамбы, мимо несколько чахлой зелени Силезского парка, по тропинке до самой реки, которая образует здесь широкую Восточную гавань. С красной крышей выплывает навстречу с южной стороны «каменный корабль», новое здание «Акционерного общества городских омнибусов».

Таков Ландверканал. Говорят, его нужно осушить, он больше не оправдывает себя. Но тогда в очередной раз кусочек нашей жизни превратится в бледное воспоминание.

Кройцберг

Это нужно обязательно видеть. Достопримечательность. Самая высокая точка в долине Шпрее. Поскольку я уже давно там не был, я решил честно осмотреть эту гору и отправился на юг. По дороге мне попалось на глаза несколько витрин, перед которыми я вынужден был остановиться. Кройцберг может немного подождать. Одна из них предлагала пошив белья из собственного или покупного материала. Там задумчивая тряпичная кукла положила свои мраморно-серые руки на веревку с развешанными кружевными носовыми платками. Из-под красной шапочки выглядывали сине-серые кудри, уже выцветшие, как на портретах наших предков. Было трудно пройти мимо ее зазывающих глаз и рук. А в нескольких шагах от нее – лавка, где продаются птицы и птичий корм. Тут можно было приобрести и корм для рыбок, и кое-какие средства от насекомых, и я прочитал такие слова, как «писцидин», «вавил», «дерминген», «радикалин», «милбин». Но в первую очередь я запомнил стишок общего содержания:

От птичек радость всем на свете,

Их любят взрослые и дети.

Большой выбор певчих

И декоративных птиц.

Я не уверен, что последние две строчки относятся к стихам, но я читаю их как стихи.

Всё это меня, вполне понятно, задержало, но в конце концов я добрался до подножья горы и бассейна внизу водопада в парке Виктория. В воде стоял смеющийся похожий на Фавна рыбак, который поймал в свои сети трепыхающуюся нимфу. Кроме меня за его деятельностью наблюдала с брандмауэра дома на Кройцбергштрассе с некоторым удивлением гигантская рекламная барышня, не отвлекавшаяся при этом от своей работы. Она должна была обрабатывать белье в огромном тазу рекомендованным пенистым мылом. Я же последовал за маленьким мальчиком на трехколесном велосипеде, который катил в гору к песочнице на детской площадке. На Лидо, в Остенде или на Ривьере, как говорят, очень развита расслабленная пляжная жизнь, но и в Берлине есть в разных Народных парках прекрасные песчаные места. Они, как правило, обнесены деревянным бордюром, на котором малыши пекут свои «куличики», в то время как ребятишки постарше строят внутри песочницы горы с туннелями и кратеры для вулканов. С завистью взрослого наблюдаю я за трудягами и сажусь на скамейку рядом со старыми дамами, из разговоров которых до меня долетают, как припев или фрагмент музыкальной фразы, усиленной педалью, только обрывки: «Вот теперь она…», «Она еще увидит…», «У нее ведь всё было…» Но мне нужно в первую очередь осмотреть парк и гору, и я, как порядочный, отправляюсь на поиски расставленных тут, среди зелени, памятников поэтам, воспевшим освободительные войны. К счастью, речь идет только о гермах, которые безобидно спрятались в кустах или стоят на клумбах, подобных тем, что теснятся в парижском Люксембургском саду. А вот и Рюккерт, с длинными волосами, в галстуке-бабочке. В тетради, достаточно широкой, чтобы на листе поместились газели, он пишет строчки, сложность которых отразилась в морщинах на лбу над задумчивыми глазами. Внизу на цоколе играет на лютне «бамбино». Недалеко виден высокий, упирающийся в бакенбарды воротник Кёрнера, повернувшего голову влево и смотрящего наверх. Его шинель задрапирована под тогу, в руках же он держит одновременно свиток со стихами и меч. И Генриху фон Клейсту, стоящему чуть дальше, нужна левая рука для того, чтобы держать свое творение и подхватить фалды своего сюртука, в то время как правая касается пером задумчивого подбородка. На свитке Уланда написано: «Старая империя». Он выглядит убежденным. Чудесные синие цветочки цветут возле его цоколя. Еще гуще они растут в больших количествах вдоль бокового ручейка водопада, вдоль которого я поднимаюсь выше, благодарный за всё, что меня задерживает. Тут попадаются некоторые зоологические и ботанические отвлечения. За проволочным ограждением – золотые фазаны и косули. Их нельзя ни кормить, ни приманивать. Потому что, как тут написано, это вредит их здоровью и жизни. Возле цветочной клумбы с учеными названиями на фарфоровых табличках я слышу спор:

– Говорю тебе, это тоже альпийская роза, только другого сорта, сказано ведь тут: «восточная».

Возле пионов рыжеволосое бледное существо спросило меня:

– Вы не скажете, который час?

Вопрос напомнил, что и мне пора поторапливаться. Поэтому я не останавливаюсь возле портретов, которые фотограф выставил на полдороге к вершине горы, там, где дорога идет через мостик над водопадом. Не останавливаюсь я и у расположенной внизу парка молóчни, где я вполне мог бы отдохнуть, как на даче. Нет, вместо того чтобы отдохнуть, я поднимаюсь по гранитным ступеням рядом с искусственной скалой и одолеваю шестьдесят ступенек верхней террасы, чтобы добраться до большого памятника.

Рядом со мной отец семейства объясняет жене и детям, какие башни и крыши можно увидеть отсюда сверху: он показывает им здание Анхальтского вокзала, купол Рейхстага и Колонну победы, церковь Милосердия неподалеку и церковь Лютера вдалеке. Когда же он перешел к зеленым куполам на Жандарменмаркт, храму Святой Ядвиги, Кафедральному собору и Королевскому дворцу, его маленькая дочь теряет терпение и спрашивает:

– Пойдем туда, к маленькой речке?

Она имеет в виду при этом водопад. Но отец продолжает свои объяснения по поводу старого города. Я стал вспоминать имена тех, кто еще стоял на этой горе и смотрел на старинные башни там внизу. Мне пришел в голову анекдот о курфюрсте Иоахиме, который провел здесь наверху несколько часов в невероятном напряжении. Его ученый звездочет Карион, для которого он устроил у себя во дворце в Кёльне на Шпрее обсерваторию, напророчил ему, что 15 июля 1525 года случится страшная непогода и что города Берлин и Кёльн будут затоплены. День начался, как сообщают летописцы, без единого облачка, днем стояла страшная жара, небо окрасилось в блеклый желтовато-серый цвет, и на горизонте появилась туча. Во дворце начался переполох, король метался с перекошенным лицом по своим покоям. И когда тучи приблизились стеной и засверкали первые молнии, ворота дворца распахнулись, курфюрст с супругой и детьми выехал в коляске, запряженной четверней, за ним следовали благороднейшие советники, офицеры и слуги – кто верхом,