Прогулки по Берлину - Франц Хессель

правда, знаю, что за старинным крепостным рвом, превратившимся в канаву для уток, возвышаются дворец и часовня. Это дворец, в котором жил курфюрст Иоахим с прекрасной Анной Зидов из Шпандау, дворец, на воротах которого его заклятый враг, рыцарь Оттерштедт, написал знаменитые строки: «Иоахимка, Иоахимка, остерегайся! Коли поймаем тебя, так повесим».

Но чтобы туда добраться, нужно продраться сквозь обычную скуку доходных домов и площадей императора Вильгельма. За дворцом, надо сказать, имеется район вендов с рыбачьими хижинами, рыболовными снастями и сетями, а также обветшалая стена вокруг Старого рынка… Но народ вокруг меня сидит настолько неподвижно, целиком и полностью отдавшись пароходной музыке и искусственному выходному, что мне не протиснуться. С сочувствием нам машут молодые люди из многочисленных сараев для лодок, купален и с пляжей. В ответ им усердно машут с нашего парохода. Махать – главное занятие пароходной публики.

Затем нас перевозят через озеро и высаживают возле ресторана, где мы обязаны съесть гигантскую свиную ногу, как это нам диктаторски предписано. А поскольку здесь многие выходят, то мне не нужно больше терпеть до Вольтерсдорфского шлюза; я выкарабкиваюсь вместе с другими по трапу, предъявляю обратный билет и, минуя свиные ноги, заворачиваю в лес, иду по песчаным тропинкам среди сосенок, которые в послеполуденном свете приобретают китайские силуэты.

Потом выхожу на шоссе, и мне везет. Появляется машина, которую я знаю: «грэм-пейдж» одного моего друга. Я начинаю махать, как потерпевший кораблекрушение. И вот теперь, после того как я избавился от моих дородных соседей на пароходе, я могу сидеть рядом с самой стройной дамой в Берлине, которая держит на ветру детский воздушный шарик, доставшийся ей в парке Трептов. В бодром темпе мы едем мимо низеньких деревенских домишек, среди полей и плавно поднимающихся холмов. Вот и Кёнигсвурстерхаузен. Радиовышка, оплетенная тонкой железной паутиной. Чудесный желтый флигель охотничьего замка, в котором проходили «табачные собрания». Мы знаем стол, за котором сидели курильщики, в музее Гогенцоллернов. Я описываю своей спутнице королевского придворного шута, профессора Гундлинга, в пародийном костюме церемониймейстера, в красном бархатном кафтане с отворотами и золотыми пуговицами и в огромном «государственном» парике из козьей шерсти. Поверх него шляпа со страусиным пером, внизу – панталоны соломенного цвета, красные шелковые чулки с золотыми вставками и туфли с красными каблуками. Пока мы болтаем об этом несчастном шуте и его мире, машина выезжает на длинную дорогу, ведущую в Шторков, откуда нам потом еще полночи ехать лесом.

Совсем уже поздно мы сидим на террасе гостиницы в Саарове. Наверху танцуют. У воды яркое освещение, благодаря которому мы видим кусочек озера, отвоеванный у ночи.

Мы останемся тут на ночь и утром из окон увидим большое озеро. Потом мы поедем через Писков и остановимся возле чудесных домиков, спрятавшихся среди зелени в артистической колонии «Мекерндорф». В самом же Саарове мы нанесем визит в один из домов с высокими крышами в колонии художников. Поедем ли мы на моторной лодке к дальнему берегу озера? Или пойдем пешком через лес до маркграфских камней? Или пошагаем по тропинке как можно ближе к воде? Жаль, что для купания сейчас не сезон.

На восток

Стоит ли говорить еще о нынешней и вчерашней площади Александерплац? Она уже успеет исчезнуть, прежде чем будут напечатаны эти строки. Уже сегодня трамваи, автобусы и толпы людей огибают заборы раскинувшихся строительных площадок и глубоких котлованов. Добрая толстая городская богиня Беролина, которая раньше управляла движением с высокого постамента, уже удалена отсюда. Соседний квартал Шойненфиртель с его кривыми и прямыми, одиозными и убого порядочными улочками и переулками уже по большей части снесен. Зато на южной стороне над горами строительного мусора на площади возвышаются стены Полицейского управления. На северо-востоке над домами и заборами высится башня церкви Святого Георгия. Полиция и церковь тут так и останутся. Но всё остальное, что здесь пока еще стоит, будет почти всё снесено или перестроено. Большинство участков уже является собственностью подземной и надземной железной дороги, которая роет туннели на восток. То, что она отдаст, владельцы не смогут застраивать по своему усмотрению, все будущие постройки должны соответствовать проектам Городского строительного ведомства. Это позволит избежать того, что спекулянты нагородят тут доходных домов с мрачными затхлыми дворами. Задумано, что вокруг островка, где будет организовано круговое движение, вырастут по линии подковы высотные дома.

Там, где исчезает старое и зарождается новое, среди руин пускает корни промежуточный мир, сложившийся из случайностей, беспокойства и бед. Кто знаком с этими пристанищами, может привести вас и показать странные жилища, страшноватые углы, напоминающие то ли гнезда, то ли пещеры. Вон там, к примеру, в подвальных помещениях снесенного доходного дома, в котором когда-то находилась большая фруктовая лавка, откуда отправлялся товар на тачках и в корзинах к близлежащему рынку, находится теперь под завалами «банановый подвал», печальное место ночлега бездомных, которые не могут или не хотят спать в ночлежках. Они заползают в свои норы, когда уже закрываются все заведения вокруг площади и на близлежащих улицах. Они только слегка подтягивают ноги к животам и прикрывают колени полами курток, когда мы, незваные гости, спотыкаемся об них. В других подвалах разместились небольшие базары, содержимое которых напоминает парижские блошиные рынки. Там продаются: консервные банки и карбидные лампы, птичьи клетки и бумажные корзины, старые шляпы-цилиндры и цилиндры для ламп, русские косоворотки, «почти не ношенные» ботинки, шнурки для обуви и масляные картины в «золотых» рамах, перины и даже страусиные перья. Наверху тоже вовсю идет уличная торговля. В проходе к церкви Святого Георгия, где мерзнущие проститутки стоят под дождем или прогуливаются до угла, я как-то видел через дырку в заборе вокруг предназначенного к сносу здания седоволосую старуху, которая предлагала этим несчастным созданиям белое льняное плотное нижнее белье. Его она советовала им надеть поверх тонкого кружевного «соблазнительного» белья.

Пройдя мимо руин, напоминающих развалины городов после обстрела, мы попадаем на Мюнцштрассе в страшную сутолоку. Перед распивочной на земле лежит какая-то женщина, над ней, еще в боксерской стойке, один из подмастерьев в фуражке и свитере – одежда, которая тут преобладает. Собравшиеся люди смотрят с интересом. Никто не рискует вмешиваться. «Зеленых» тоже не видно1. Правосудие, которое здесь свершается, встречает общую поддержку. Нас оттесняют дальше.

– Ходют тут, бывшие! – кричит кто-то вслед нашей маленькой группе.

На следующей улице – я не знаю, ближе или дальше от площади, – люди толпятся вокруг уличных торговцев. Вот один с галстуками, перекинутыми через руку:

– Всё по одной марке. Все киношники