Прогулки по Берлину - Франц Хессель

охраняемая бодрствующей кошкой. За углом: кошерный ресторан и отель с таинственными гардинами. На стене без окон объявление, как избирательный плакат: «Немецкие ранние карпы для осеннего сезона». Мы проходим под железными опорами виадука. Это архитектура городской железной дороги выглядит так старомодно. Беглый взгляд в зал ожидания. Узлы и мешки вместо подушек под головами спящих сидя. Пустые стаканы и тусклый жестяной поддон безлюдного буфета. Снаружи перед ждущими пассажиров телегами полусонные лошади стоят, застыв, с расставленными ногами. Пивная, в которой рыночные подсобники ждут работы, а безработные надеются на случай. Несколько шоферов мешают ложками суп. Рыночные водители показывают друг другу товар в своих корзинах и обсуждают по-купечески «положение дел». Человек в безрукавке, прогуливающийся меж столов и наблюдающий за знакомыми и незнакомцами, – это, по мнению нашего провожатого, «вышибала». Сегодня ему нечего делать. Между стариком, почесывающим бороду, и толстой рыночной торговкой, задремавшей над своей корзиной, видна прислонившаяся к спинке скамьи удивительно точеная голова юноши в расстегнутой рубашке. Он спит глубоко и блаженно на жесткой деревянной лавке, как в райских кущах. Над ним написанное от руки объявление: «Потрошим гусей в сезон (удобное местоположение)». В пивную напротив, которая уже или еще была открыта, нас не пустили. Она предназначена только для приезжих торговцев. Это маклеры среди мелких крестьян и берлинских овощных лавок.

Теперь пора уже зайти в сам рыночный павильон. Там нас, бездельников, конечно, терпят, но встречают без той благодушной иронии, какая выпадает на долю парижских гуляк, бродящих вдоль прилавков на рынке и возле него. Чистильщицы картофеля довольно злобно смотрят на нашу маленькую группу. Парень в бархатной шапке и в красивых сапогах с отворотами, стоящий возле своей телеги, и другой, в ярко-зеленой куртке, сверкающей в серых сумерках, тоже на телеге, провожают нас мрачными взглядами. И только маленький седой человечек, появившийся из темного бокового прохода возле плаката «Resi лучше, чем Rahma»2, кивнул нам приветливо и прошептал на саксонском диалекте похабные стишки о разных сортах маргарина. Лавируя между пореем, луком и репой и постоянно спотыкаясь, мы с трудом выбираемся наружу.

* * *

Дома. Несколько часов сна. В шесть утра у меня рандеву по поводу визита в другой центральный павильон – павильон цветочного рынка.

Утренняя луна над пустынным синим асфальтом. Игра дневного и ночного света на металлических деталях вокзала городской железной дороги. Станция в отблесках ночи. Я занимаю место среди тех, что без шапок, и в шапках, среди фартуков и рабочих халатов, котомок и корзин. Мы едем, минуя разветвляющиеся рельсы платформы Гляйсдрайэк, над каналом, что под мостом Мёкернбрюке, к Халлесским воротам.

Какое-то время я стою возле мерзнущих статуй на мосту, которые пытаются аллегорически представить ремесла и земледелие. Из прочитанного и воспоминаний о старинных гравюрах возникает образ настоящих Халлесских ворот, относившихся к низенькой городской стене, которая скорее напоминала садовый забор, чем оборонительное сооружение (она предназначались не столько для защиты, сколько для осуществления контроля за приезжими и налогами, а также для борьбы с дезертирством); опоры ворот соединены сверху железной балкой. Каменные вазы – в качестве украшения. Когда светло, створки ворот открыты. Сборщики налогов и драгуны караула играют в карты до тех пор, пока не пригоняют очередное стадо баранов. Тогда сборщик должен оформить налог на забой. Все стада, которые собираются провести в город, должны быть пересчитаны. Обе створки ворот закрываются, остается открытым только маленькое окошко. Снаружи толпится народ и скот; сначала запускают барана-вожака. За ним всех остальных, одного за другим, с остановкой перед выставленной ногой считающего таможенника. Я замечаю, как они застревают и теснятся, а сам неотрывно смотрю на пустой мост и площадь. Но вот от вокзала с толпой пассажиров в платках и шапках, с плетеными корзинами и рюкзаками, пришел мой знакомый, молодой торговец цветами, который хотел взять меня с собой.

Мы проходим мимо круглой клумбы на площади Белль-Альянс через Фридрихштрассе к подворью коричневого вокзального цвета, над воротами которого красуется герб с медведем. Во дворе в некоторых тусклых окнах видны композиции из искусственных цветов, какие можно встретить на французских кладбищах. В павильоне моего знакомого приветствуют со всех сторон. Приветливая женщина из Цоссена, сидящая среди зелени, берет у него корзину на хранение. Ее соседка рассказывает:

– У нас сегодня ночью две девицы появились.

– Плодородная земля в Мариендорфе, – говорит мой спутник.

– Не зевай, Карле! – говорит цоссенка.

Пробегающий мимо коллега договаривается с ним о графике и спрашивает его:

– Дернуть есть?

Карл дает ему сигарету. Вон там, показывает он мне, там богачи, им принадлежит весь Вердер, а тем, что рядом, – половина Тельтова. Он быстро обходит прилавок за прилавком, выбирает, торгуется, принимает заказы. Среди куч местных осенних цветов бледной расцветки лежат плотные связки роз, которые поступили авиапочтой из Голландии. Торговля идет бойко, молодые люди обмениваются шуточками со старушками и поддевают друг друга. С барышнями они ведут себя тише и осторожнее. Но все тут по-утреннему бодры. Настроение прекрасное, несмотря на капризы погоды. Сегодня ночью уже были заморозки. В Брице замерзли все георгины, сообщает женщина, которая принесла кофейник и сливовый пирог и теперь завтракает стоя. Новость принимается с крестьянским фатализмом. Я чувствую себя так, словно оказался среди городских крестьян давних времен, когда внутри города еще было немало огородов и полей. Мы проходим к хризантемам в зале для растений в горшках. Этот зал сейчас расширяется, потому что в большом уже совсем нет места. Но скоро уже весь рынок будет мал и его перенесут за город. Старый садовник из Вестенда приветствует моего спутника, он несколько презрительно смотрит на уличных торговцев, покупающих у женщины в углу «дерьмо» – то есть отбракованные цветы. Он тут старожил. Еще его отец получил садоводство в подарок от владельца виллы в Тиргартене, у которого он служил шестьдесят лет назад. Нагруженные завернутыми в бумагу горшками с фиалками и букетами хризантем, мы пробираемся к выходу. Славный приятель моего спутника, вызвавшийся взять наши покупки к себе в грузовик, идет с нами в пивную напротив, чтобы «вспрыснуть» встречу. На улице уже вовсю работают дворники среди тачек, телег и упитанных лошадей. Мы возвращаемся в павильон за вещами. Там уже тоже убирают, и только еще несколько стариков расплачиваются, доставая деньги из своих чахлых кошельков, да молодые люди, извлекающие монеты из карманов жилеток и брюк. Грязь и отбросы никогда в Берлине долго не валяются. Город любит чистоту.

* * *

Ну вот, с овощами и цветами мы справились. Теперь осталось мясо. То есть нам нужно отправиться на