Прогулки по Берлину - Франц Хессель

или когда влюбленные спасались бегством, или когда цыгане-музыканты принимались петь, – почти всё это время в правом углу стояла старая Минка и мешала суп на плите. Затем занавес закрывался, обнимая кругом сцену, отделенную сбоку от зрительного зала. Это было субботнее представление. Театр был полон благодарных обитателей одного из многочисленных городков, относящихся к Берлину.

Северо-запад

Там, где сегодня возвышаются музеи на Инвалиденштрассе (между Сельскохозяйственным институтом и Геологическим институтом расположился Естественно-научный музей, в котором можно подивиться знаменитой ископаемой птице и ее разным современникам типа динозавров, в виде скелета или в виде реконструкций), когда-то Cтарый Фриц завел шелковичные плантации с тем, чтобы его инвалиды занимались разведением шелковичных гусениц. Чуть дальше к северу по сей день стоит Дом инвалидов, который он построил для «laeso et invicto militi»[36]. Тогда здесь была пустынная местность, называвшаяся прежде «песчаная насыпь». Тут набиралось столько песка возле городской стены, что по этой насыпи можно было спокойно проскакать в город. Красиво выглядит вход в Дом инвалидов с его дверью, имеющей сверху полукруглую форму, и круглым окошком «Бычий глаз» над нею. Во дворе можно увидеть дула от пушек, проржавевшее военное прошлое. А рядом, на кладбище инвалидов, покоятся многие знаменитые воины. Это одно из староберлинских церковных кладбищ, на котором есть целый ряд прекрасных надгробий. Античные шлемы на щитах или каменные вазы чудесных простых форм и размеров на могилах полковников и командиров из Инвалидного дома, черный крест Фризена, мраморный памятник с умирающим львом на могиле Шарнхорста, трофеи на могиле Винтерфельдта и цинковая плита на могиле Тауэнцина. Здесь же и одна из прусских неоготических башенок, отлитая в королевской чугунолитейной мастерской по проекту Шинкеля.

Чудесно бродить тут среди могил; редко встретишь так много памятников старинного берлинского кладбищенского искусства в одном месте, памятники времен Шадова и Шинкеля и поздней эпохи Фридриха, так удивительно соединяющие в себе грациозность и строгость. На Шоссештрассе, у Пренцлауских ворот и к югу от Халлесских ворот, как и на других сохранившихся в старом городе кладбищах, можно тоже прогуляться по увитым плющом дорожкам среди образцов старинного кладбищенского искусства, среди захоронений известных и забытых личностей. К сожалению, мы неизбежно сталкиваемся тут с куполами, «балдахинами», аркадами, для производства которых из превосходного материала и на любой карман постепенно сложилась огромная промышленная отрасль.

На это прекрасное маленькое кладбище я забрел вместо того, чтобы отправиться, как я собирался, на другой конец Инвалиденштрассе, к Уголовному суду, чтобы поприсутствовать для общего развития на одном из заседаний. Я уже был там много лет назад, где проходил процесс по делу о богохульстве, во время которого свидетели, судья и обвиняемый превосходно справлялись со своими ролями, только тот, что играл прокурора, карикатурно всё преувеличивал и являл собой комическую фигуру, словно сошедшую со страниц какого-нибудь юмористического журнала. Может быть, я еще успею, пытался я себя успокоить. Трамвай быстро пронес меня мимо бывшего Гамбургского вокзала, который так очаровательно выглядит никому не нужным (правда, в нем размещен Музей транспорта), мимо гавани Гумбольдта, Лертского вокзала и выставочного парка. Взгляд на тюремный комплекс, напоминающий крепость, – и вот я уже вышел и оказался перед львом, который перед зданием суда пожирает змею преступлений. На цоколе у этого льва написано то же имя, что и у его родственника, который угрожающе воздвигся над своей раненой львицей на аллее, названной его именем, в Тиргартене1. Но он был совсем не страшным, этот славный муж, особенно для нас, которые с детских лет так часто ходили мимо него, что он остался просто игрушкой на полочке воспоминаний. Я думал об этих львах, и у меня не было ни малейшего желания идти в большое красное здание, охраняемое пожирателем змеи. Я прокрался, как сбежавший с уроков ученик, вдоль стены мощного пятиугольника, и очутился в гораздо более приветливом малом Тиргартене, где передо мной предстала живая толкотня возле Молочни Болле, к которой со всех сторон подкатывали и останавливались известные каждому берлинскому ребенку молочные повозки с девушками в синих фартуках и парнями, ловко соскакивавшими с задних скамеек на землю. Как хотелось бы затесаться среди них, чтобы изучить изнутри жизнь родного отечества. Вместо этого я побрел на север через парк на улочку, пересекавшую длинную Турмштрассе.

И тут я совершенно случайно угодил на чисто берлинское мероприятие. Там перед входом в одно из заведений, которые соединяют в себе имена и фамилии Гогенцоллернов с именами Шультайс и Патценхоф, владельцев трактиров, стояли какие-то люди в праздничных нарядах, выглядывавших из-под пальто. И насколько сникшим я чувствовал себя перед львами правосудия и молочницами, настолько легко я проникся доверием к этим людям и пошел за ними на праздник по случаю шестой годовщины Музыкального общества, организовавшего любительскую постановку. В программе была оперетта, сочиненная одним из членов общества. Публика сидела за столами и угощалась кофе с пирожными, был субботний день, послеобеденное время. Представление началось с глубокого книксена, придворного книксена старых добрых времен, какой сегодня увидишь крайне редко. Этот книксен исполнила дама, которая произнесла приветственный монолог. После этого к почтеннейшей публике обратился капельмейстер и композитор в одном лице и указал на неизбежные трудности, с которыми столкнулись «дилетанты, посвящающие искусству лишь часы досуга, свободные от профессиональной деятельности», в процессе разучивания оперетты, а также на недостаток средств. Действие оперетты разворачивалось в специфической опереточной стране между Веной и Турецкой империей, где обитало множество графинь, бонвиванов, цыган, пестрых крестьянок, контрабандистов и шикарных лейтенантов. А пышнотелые дамы из хора прекрасно справлялись как с ролью поселянок, так и с ролью благородных гостей на дворцовом празднике. Главные исполнители после каждой сольной арии и дуэта одаривались бурными аплодисментами и вынуждены были повторять свои номера, не только шутливые, но и чувствительные, вроде «Скажи мне слово, дорогая, я должен уезжать!», и они вполне заслужили эти аплодисменты – не меньше, чем наши знаменитые певцы, которые, представляя известных персонажей XVIII века, прижимали своих партнерш, как кузнечные меха, к широкой груди, откуда исходили прекрасные звуки, и все повторяли, как они их любят. При этом выступавшие любители имели перед собой весьма критичных слушателей, которые присутствовали на репетициях Музыкального общества и разбирались в нюансах. Я поймал несколько весьма тонких замечаний из публики. Так, например, одна соседка по столу сказала по поводу моложавой «любовницы», что ей не следовало бы наряжаться в черное, потому что это ее очень старит, ведь у нее же есть лиловое… Как это бывает во время больших премьер, обстановка наводит