Прогулки по Берлину - Франц Хессель

угодить в канаву глубиной в три-четыре фута; если же ты идешь по середине мостовой, то при быстром приближении коляски ты не понимаешь, куда тебе деваться, потому что вдоль сточных канав высятся склизкие кучи грязи; прыгать на них – опасно, потому что в них можно довольно глубоко провалиться; и тем не менее нужно наобум принимать решение, если ты не хочешь, чтобы тебя переехала телега или коляска. Урожденные берлинцы привыкли к этим неудобствам и знают каменные тропы лучше, чем приезжие, которые даже не подозревают о наличии таких ловушек. В таком устройстве улиц есть что-то человеконенавистническое, потому рассчитаны они, похоже, только на богатых, которые ездят в экипажах. Мы не говорим уже о ночном освещении, которое здесь весьма скудное, хотя по городу горит довольно много фонарей. Но они устроены таким образом, что отбрасывают только светлую тень, от которой нет никакого прока».

Забавно представлять себе, как этот критический наблюдатель нашего славного города сердито перепрыгивает с камня на камень и бросает искоса взгляды на «местных», которые умело находят каменные тропы… О том, как дело обстояло с освещением в двадцатые годы XIX века, можно прочитать у Эберти. «На железных цепях, натянутых над улицей, висели, раскачиваясь, отдельные масляные лампы, издававшие на ветру меланхолическое поскуливание и дававшие такой слабый свет, что большинство людей ходили вечерами со своими фонарями в руках или шли в сопровождении кого-то, кто нес фонарь. ⟨…⟩ Мужики в одежде, пропахшей жиром, чистили эти уличные лампы…»2 А о булыжных мостовых сороковых годов вспоминает старик Людвиг Пич, рассказывающий о том, как люди вынуждены были пользоваться единственным доступным тогда общественным транспортом, чтобы продвинуться вперед, «дрожками второго класса, оставшимися неизменными по сей день». О последних представителях этого типа транспортного средства с красными и желтыми колесами, об этом покосившемся от ветра пестром ящике, о взлохмаченных бородах кучеров и синих накидках с пелеринами еще, наверное, хорошо помнят старшие из нас.

По правую руку от меня находится просторная площадь Дёнхоффплац, запруженная трамваями, автомобилями и толпами людей, и вот теперь, когда я погрузился в прежние времена, я пытаюсь представить ее себе, когда тут была всего лишь эспланада перед старыми Лейпцигскими воротами, а позже учебный и парадный плац полка, которым командовал генерал Дёнхофф. Там, где сейчас прекрасные Гонтардовы колоннады закрывают площадь со стороны Шпиттельмаркт, был крепостной ров с Госпитальным мостом. Построен он был по распоряжению Фридриха Великого, который велел снести и все многочисленные будки, и развалюхи, в которых часто скрывались преступники. По его приказу на Дёнхоффплац были построены солидные здания. Из них до рубежа веков стоял еще дворец, в котором когда-то жил государственный канцлер фон Харденберг и который позднее стал прусским парламентом. В 1904 он уступил место современному торговому дому. О временах канцлера напоминает только его памятник, который стоит на южной оконечности площади, враждебно повернувшись спиной к барону фон Штейну, упрямо смотрящему на трамваи на Лейпцигской улице. Была тут когда-то, на Дёнхоффплац, и ярмарка, и всё вокруг было усеяно будками. А до того, как тут был воздвигнут памятник, по центру возвышался обелиск, служивший верстовым столбом на дороге, ведущей в Потсдам. Перед ним был устроен большой фонтан со львом, исторгающим воду, его берлинцы называли «водяной кошкой» и сложили о нем стихи:

Если кошка дикая

Вновь водой плюется,

Значит, скоро быть весне,

Всяк ее дождется.

Вокруг фонтана с «кошкой» играли уличные мальчишки, а служанки с маленькими детишками сидели на его ступеньках или бордюре, вязали и болтали так, как мы это знаем по старинным рисункам.

Но довольно говорить о прошлых временах. Я перехожу через улицу, оказываюсь перед входом в театр и хочу посмотреть, что сегодня дают. Певец из Штеттина! Опять нечто старомодное. Но поскольку это старомодное еще держится, я захожу внутрь.

Цветы на стенах в вестибюле с лестницей – когда они были нарисованы? В них приглушенные отзвуки югендстиля. Высокие красные опоры, поддерживающие зал, и поблекшая роскошь плафона указывают на былой блеск заведения, относящийся к давним временам. Судя по форме некоторых светильников и канделябров, это были времена газового освещения. Да, это было тогда варьете par excellence, и сюда захаживали даже представители высшего придворного света. Большой стеклянный ящик хранит в себе еще одно прошлое. В нем заключены в виде восковых фигур два прежних комика: один длинный и тонкий, второй маленький и толстый, оба в пестрых униформах, белых штанах, в высоких касках на головах. Со времен этих певцов до сегодняшнего дня сохранился священный обычай: ансамбль состоит исключительно из артистов-мужчин. Даже в нынешней пьесе все женские роли, как госпожи советницы административного суда, так и ее служанки, исполняются мужчинами, как в древнегреческом и староанглийском театре.

Это заведение, однако, прежде всего важно как место, связанное с последним расцветом мужского хорового пения. Квартет, состоящий из почтенных господ во фраках, является фундаментом всего представления, и то, что преподносится в виде юмористических куплетов или в отдельных харáктерных сценах, – это всего-навсего интермеццо. Они, надо сказать, могут быть очень смешными, эти почтенные господа. Тогда они поддевают друг друга и огорошивают нас каким-нибудь попурри, при исполнении которого только у пианиста за роялем «Бехштейн» сохраняется серьезное выражение лица. Но с совершенным благоговением публика, все эти отцы семейства и мамаши, все наши Эрны и Альмы, которые сами прекрасно поют на весь двор, занимаясь мытьем посуды, слушают четверых певцов, когда они начинают петь а капелла о любви, которая живет только в сердце и которая тиха, как ночь, и глубока, как море, – или должна быть таковой. Певцы стоят неподвижно, держа ноты на уровне груди. Только головы их иногда поворачиваются друг к другу, если тенору нужно прочитать по глазам и губам баса, когда вступать, а басу – по глазам и губам баритона.

После таких музыкальных удовольствий хочется увидеть и что-то радующее глаз. Для этого «по общему желанию публики» даются «живые картины». Это сцены из народной жизни с пением, представляемые на фоне весьма скалистой декорации. Там скрываются до поры до времени за воздушным газовым занавесом, который затем открывается, разные старонемецкие пейзажи, среди которых прогуливается артист в костюме, иногда один, иногда в сопровождении спутников, отзывающихся эхом, и поет «В холодном ущелье» и «В лесу и на лугу». С каждой строфой, а иногда и с каждой строчкой меняются картины. Если у влюбленного возле колодца перед воротами должна слететь с головы шляпа, то в одночасье поднимается подобающая случаю буря, и пейзаж