Прогулки по Берлину - Франц Хессель

окрашивается в мрачные тона. Вот только что был школяр в бархатной куртке с широким поясом, а уже в следующей строфе странствующий подмастерье превращается в травянисто-зеленого охотника или в старушку в зимней каморке. Тут я впервые увидел, как выглядит мельник, счастье которого в движении. Это не какой-нибудь увалень, весь в белом, а шустрый молодой человек в чем-то похожем на серый свитер с бумазейным узелком под мышкой. В заключительной картине после всех «возлияний» и шуршаний леса наши чувства собираются воедино в образе освещенной горящими плошками гигантской лиры, над которой появляется плакат с надписью: «Боже, храни немецкую песню!»

И пока мы аплодируем, артисты неожиданно берут в руки тромбоны и трубы и исполняют для нас прощальный марш!

Газетный квартал

В южной части стоит несколько мощных зданий: старые крепости духа, перестроенные и расширенные, с привлекательными широкими окнами и грозными каменными балюстрадами, заманчивые и отталкивающие одновременно прекрасные опасные дома. Они принадлежат легендарным королям и королевским фамилиям, их имена Ульштейн, Мозе и Шерль. Когда началась наша маленькая революция, газетные короли, как и прочие короли, были на некоторое время изгнаны из своих дворцов. Тогда во дворах на походных кострах готовился в котелках горох с салом, на крышах шла стрельба, а в редакционных помещениях громыхали подкованные военные сапоги. Но газетные короли вернулись гораздо скорее, чем прочие монархи. Во дворах у них стоят «боевые колесницы» с бумажными «патронами», а по отделам шныряют их придворные дамы, легконогие секретарши и машинистки.

Дворцовые ворота гостеприимно распахнуты. Нас с нашими вопросами и рукописями любезно впускают солидные привратники. Быстрые лифты доставляют нас на верхние этажи. Там мы попадаем в приемную, где находится множество мальчиков-посыльных. Они уже знают некоторых из нас, хотя мы тут и не служим. Но мы ведь не собираемся внедряться в серьезные сферы политики, торговли и локальных новостей. Наше место в самом низу, в развлекательных приложениях. На бумажке мы пишем, кого из сильных мира сего в этом дворце мы жаждали бы видеть. С запиской в руках юный «эфеб» исчезает. И тогда мы сидим за длинным столом или на скамье ожидания. Мы смотрим друг другу в лица, которые уже нам знакомы, хотя мы и не ведаем, кому они принадлежат. Тут много женщин, некоторые немного скромные, озабоченные: это те, которые пишут бойкие заметки о светской жизни. Мы смотрим на лоток возле дверей, на который падают из длинных труб круглые капсулы. Это наверняка важные телеграммы или какие-то тайны, которые важнее, чем наши «прелестные мелкие вещицы». Мы терпеливо сидим некоторое время, пока не приходит посыльный с известием, что сильный мира сего отсутствует на месте или ушел на заседание. Нужно позвонить завтра утром («И призови меня в день скорби»1). К особо нуждающимся в помощи выходит из недр недоступного для простых смертных пространства приветливая придворная дама, которая умеет вселить надежду и обуздать порывы. Часто она берет из дрожащих рук автора рукопись, по поводу которой автору хотелось бы кое-что сообщить сильному мира сего: что можно было бы написать больше текстов в таком духе, если этот подойдет; что сильный мира сего мог бы сказать, требуется ли что-то изменить; что, если бы у сильного мира сего было бы несколько минут, можно было бы рассказать о задуманной серии… Но ты уже рад тому, что ангел забрал бумаги и пообещал по возможности положить поближе. Иногда тебя действительно ведут в кабинет сильного мира сего. Ты идешь длинными коридорами за мальчишкой, который знает тут все дороги, перебрасывается шуточками с товарищами, обменивается новостями и время от времени поглядывает, жив ли ты, плетущийся за ним в полуобморочном состоянии. Счастливо добравшись до цели, ты обнаруживаешь, как правило, желанную персону в окружении других великих этого царства. Они разговаривают друг с другом легким, уверенным тоном. И вот ты сидишь и не можешь собраться с духом, чтобы в присутствии этих вожатых духа изложить свое мелкое дело. Тебя принимают весьма любезно. Написанное тобой будет прочитано как можно скорее. Но напечатать это быстро не получится. Так много уже всякого материала. И тексты на актуальные темы идут, конечно, вперед. То, что твоя работа не относится к актуальным, – в этом есть своя прелесть, заключенная в твоих творениях. Но ведь, не правда ли, для вечных тем, важных для человечества и бесспорно являющихся самыми ценными, всегда останется время, это никогда не устареет. Тут ты набираешься храбрости и говоришь, что хотел бы рискнуть и обратиться к современности, если бы газета дала подсказку, в каком направлении двигаться. Да, подсказки – это отдельная песня, газета сама хотела бы получать подсказки. Они надеются, что в другой раз тебе что-то придет еще в голову… И вот мы опять идем по коридорам на выход из дворца, мужчины и женщины; и если нам повезет, то через месяц мы сможем увидеть в газете свое смелое сочинение, скукоженное до необходимого размера. Родственники внимательно прочтут всё и выскажут свое мнение. И даже некоторые специалисты вспомнят, что видели такое имя и такое название.

Если тебя когда-нибудь еще напечатают, ты уже с бóльшим интересом относишься к другой печатной продукции и задерживаешься у книжных прилавков и развалов на телегах. Возле одной такой телеги я недавно встретил оживленно беседующего с владельцем развала своего книготорговца, маленького черноволосого доктора медицины, который правит в странном книжном царстве возле моста. Своим я называю этого книготорговца потому, что он удовлетворяет мои скромные потребности в литературе в кредит и к тому же рассказывает, что написано в разных не купленных мной книгах, при этом он с удовольствием смотрит, если я принимаюсь листать какой-нибудь том, который я определенно не приобрету. Когда он не слишком занят серьезными покупателями, он берет меня с собой в заднюю комнатку и беседует со мной о судьбах книг и книжной торговле. Это совсем не соответствует духу времени. Превращать книжную лавку и ее подсобные помещения в место непринужденной беседы могли себе позволить лишь некоторые книготорговцы прошлого, последний из них – покойный Эдмунд Майер, о разговорах с ним и выпитых вместе напитках сегодня еще, быть может, помнит кто-то из издателей или любителей книг. В современном торопливом Берлине такое уже почти не встречается. Конечно, во многих нынешних книжных лавках уже нет того барьера между покупателем и продавцом и ты можешь прогуливаться там, стоять и сидеть, как в домашней библиотеке друга, недаром многие книжные магазины называются теперь по мюнхенскому образцу «Книжными комнатами», «Книжными кабинетами» и тому подобное (был даже