Боги войны 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

носовой банке под брезентовым плащом, напоминая самому себе нахохлившегося воробья, которого в непогоду выгнали из гнезда под крышей. Об остановках для разминки даже не заикался. Матросы, накрытые попарно кусками брезента, гребли без остановки. Серое небо, серая река, серые берега, серые лица людей…

В Новгороде я первым делом зашел на Немецкий двор, чтобы пообщаться с Августом Алтманом, представителем Любека от Ганзейского союза, плотным немногословным мужчиной, которого частенько видел на городском рынке, где он прогуливался между рядами, ничего не спрашивая и не покупая. Здороваясь, обязательно приподнимал головной убор, хотя это сейчас не принято. Он принял меня в своей конторе — узкой полутемной комнате, в которой стояли мешки со специями и аромат был острым и ядреным. Я бы в таких условиях долго не выдержал. Поведав ему о своих приключениях в Данциге, попросил совет. На самом деле мне было плевать на его советы и потерянные деньги. Надо было подключить Августа Алтмана к процессу, чтобы ко мне не прилипла репутация изготовителя фальшивых векселей. Судя по выражению лица собеседника, моя история его не сильно удивила.

— За Вильгельмом Крамером и раньше числились сомнительные делишки. Серьезные торговцы не вели с ним дела. Было подозрение, что он приезжает на разведку. Со сменой великого магистра у нас осложнились отношения с Тевтонским орденом, — рассказал Август Алтман и пообещал: — Я напишу о твоем деле в Любек. Если Вильгельм Крамер появится там, его товары будут арестованы, и спор между вами решит наш суд.

— Через несколько дней поплыву в Любек с товарами. Могу отвезти письмо, — предложил я.

— Да, так будет быстрее, — согласился он и предупредил: — На всякий случай я отправлю копию по суше.

Подделывать письмо мне было ни к чему. Главное, прочитать, что в нем, чтобы понять, насколько искренним был со мной представитель Любека, и узнать, что он думает о моем деле. Оказалось, что вообще не думал, а сухо изложил мою версию. Мол, разбирайтесь сами, у меня своих дел хватает.

Я распродал оптом привезенные товары и закупился на Любек, отправив на шхуну вслед за оконными стеклами, упакованными в ящики. Затем смотался в деревни, посмотрел, как там идут дела. Мои крестьяне приуныли, потому что меда в этом году будет очень мало. Зато хорошо уродились капуста и репа. Те, кто посадил их по моему совету, отобьют часть потерь на меде.

— Что прикажешь посадить на зиму? — задал вопрос Федор Кривой, который был одним из прислушавшихся ко мне.

— Кто давно не сажал овес, пусть его. Если плохо перезимует, перепашете, если хорошо, пусть растет. Остальные могут рожь после репы и наоборот, а кто капусту вырастил, пусть поля отдохнут. До снега удобрите их хорошенько фосфоритами, что прислал вам, а по весне обязательно засейте горохом, — распорядился я.

При слове «горох» мне всегда вспоминается советский капитан, под командованием которого я начинал штурманскую карьеру. После Второй мировой войны его родители получали паек, в который входили брикеты сухой гороховой каши из американской гуманитарной помощи, которые надо было растолочь и отварить. Пацаном он грыз брикеты сухими. Когда нас свела судьба, ему было за сорок, а привычка осталась, только перешел на советские брикеты, потому что американских в продаже не было.

46

На этот раз ветер был попутным во всех смыслах слова. Мы буквально долетели до Любека. В реку Траве зашли на заходе солнца и ошвартовались к пристани, когда городские ворота уже были закрыты. Я приказал снять брезент с крышек трюмов, после чего отправиться на боковую, кроме вахтенных матросов, в помощь которым оставил кобеля Гарика. В прошлый рейс не взял его — и влип.

Разбудил меня Микаэль Мочениго, который приперся, как только открыли ворота. На этот раз пурпуэн на нем был лилово-сине-зеленый. Радостная улыбка не сходила с его лица.

— Я был уверен, что ты приплывешь к нам — и не ошибся! — сразу объяснил он причину своего счастья.

Пока я умывался, рассказал ему, как поторговал с Вильгельмом Крюгером.

— Мы с ним никаких дел не ведем. Друзья отца посоветовали, — поделился Микаэль Мочениго.

— Я привез письмо для главы гильдии Хайнца Доллбаума от Августа Алтмана, вашего представителя в Новгороде. Надо сходить к нему, а потом уже займемся торговлей, — сообщил я.

— Зайдем к нам, возьмем отца и вместе пойдем! — радостно предложил он. — У нас с ним очень хорошие отношения!

У Микаэля Мочениго со всеми хорошие отношения. Боюсь даже представить человека, с которым у него будут плохие.

Прихватив шестерых матросов с мешками и корзинами, мы пошли в город. В лавках сразу за воротами я накупил для экипажа свежего хлеба, испеченного из смеси ячменной и пшеничной муки, коровьего молока, яиц, десяток живых кур. Все это матросы понесли на шхуну, а мы с любекским венецианцем выпили по чаше молока с теплыми булочками из пшеничной муки и отправились к его отцу.

Там я повторил рассказ о своих приключениях в Дрездене, услышав от Джакомо то же самое, что сказал его сын, только другими словами, скажем так, более приземленными. После чего мы втроем отправились в ратушу, где на втором этаже был кабинет Хайнца Доллбаума. В Любеке глава гильдии купцов более важная персона, чем градоначальник, и является обязательным членом городского совета, который, за редчайшим исключением, голосует так же, как он. Хайнц Доллбаум потягивал из серебряной кружки настойку трав на спирту. Говорит, что помогает при болях в желудке. Как по мне, спирт лечит при любых болезнях, дело только в количестве. После того, как он прочитал письмо, я в третий раз за сегодняшнее утро повторил свой рассказ.

— Предполагаю, что затеяли это всё, чтобы вернуть деньги, заплаченные мне за пленных ливонских рыцарей, и захватить мои кулеврины, с помощью которых я победил их, — высказал я в конце свои предположения.

— Я тоже так думаю, — согласился со мной Джакомо Мочениго.

Глава гильдии купцов сперва покивал головой, а потом изрек важно:

— Готовятся к войне с нами. Надо будет предупредить наших купцов, чтобы не вели дела с тевтонами без крайней необходимости. Всякое может случиться. При новом великом магистре они совсем потеряли стыд и совесть.

— Если буду здесь во время их нападения, помогу вам, — пообещал я. — У меня теперь к ним личные счеты.

— Это хорошо, — похвалил Хайнц Доллбаум без энтузиазма потому, что уверен, что меня здесь