Боги войны 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

врагами, изрядно проредив их. Уцелевшие и раненые легко, меньше половины передового отряда, пронеслись стремглав мимо обоза и полона и вместе с замыкающим отрядом умотали без остановок по реке в обратную сторону. Как сказал один литературный герой, минут через пятнадцать будут на канадской границе.

— Вперед! — крикнул я конной сотне, прятавшейся с другой стороны холма.

Они не видели, что натворили пушки, поэтому выезжали осторожно, готовые развернуться и удрать. Когда убедились, что на реке только лошади без всадников и лед устелен трупами, поскакали быстрее, поражая копьями раненых, хотя я строго-настрого приказал захватить как можно больше пленных, чтобы потом обменять их.

Артиллеристы, почистив стволы и приготовив на всякий случай заряды, наблюдали за нашей конницей. Для старых бойцов, послуживших под знаменем Тимура ибн Тарагая, зрелище было привычным, видели и покруче, а вот для нескольких новичков, набранных в коноводы и подносчики зарядов, выглядело на «ах!». Они слышали рассказы ветеранов о страшной убойной силе пушек, но узреть своими глазами — это не просто другое, это из категории очевидное и невероятное.

Сотня доскакала до полона и повернула назад, но уже ехали медленно, собирая трофеи, подгоняя бесхозных лошадей. Вместе с ними пошел вперед полон и поехал обоз из нагруженных саней. Возницы были из пленников. Часть мужчин осталась возле места побоища, помогла собрать трофеи. Забирали все, оставляя на льду только голые трупы. Захватили и восемнадцать пленных, все раненые, которым порядком намяли бока, пока я не прикрикнул грозно.

Я спустился на лед, чтобы допросить их. В овчинных тулупах и кожаных штанах издали были похожи на русских крестьян, а вблизи нет из-за лиц почти без растительности и узковатых глаз. Впрочем, двое были бородатыми, а один еще и голубоглазым. Благодаря постоянным налетам и пленению женщин, метисация идет быстро. Многие русские больше похожи на тюрок и наоборот. Один пленник показался мне знакомым. Он был без шапки и с выбритой головой, поэтому не сразу узнал своего бывшего он-баши (десятника), с которым захватил табун лошадей возле Азова.

— Джамал, ты, что ли⁈ — удивился я. — Тебе уже пора с правнуками возиться, а ты всё воюешь!

— А я, когда модфы загрохотали, сразу подумал о тебе, мин-баши (командир тысячи)! — натужно улыбаясь, признался он. — А говорили, что ты утонул!

— Ифриты не тонут, — шутливо произнес я.

Джамал отнесся к услышанному с полной серьезностью, посмотрел на меня с долей мистического ужаса.

— Значит так. Я тебя отпущу. Поскачешь к Едигею и скажешь ему, что в этом месте проходит граница Великого Новгорода. Охраняют ее ифриты. Лучше к нам не соваться. Если не поверит, что ж, пусть пеняет на себя. Встретим, как и вас, — проинструктировал я. — Твоих соратников оставлю при себе, пока не приведешь на обмен две сотни пленников, молодых мужчин и женщин. Буду ждать в городе Торжок, который выше по реке. Только поторопись.

— Сделаю, как ты сказал, мин-баши! Вернусь быстро! — искренне обрадовавшись, пообещал Джамал.

Отряхнув снег с шапки из овчины, которую ему дали по моему приказу, он вскочил на неказистого конька и поскакал по речному льду, звонко барабаня железными подковами. Остальные пленные с завистью и грустью посмотрели ему вслед. Так вот бывает жизни: в первой половине дня ты ведешь пленных, а во второй они тебя.

Весть о победе над ордынцами добралась до Торжка быстрее нас. Задерживал обоз. Несмотря на то, что уже темнело, весь город забрался на крепостные стены, чтобы полюбоваться нами. Улица от ворот до княжеского терема были забита зеваками, которым позарез нужно было ударить или хотя бы плюнуть в пленников. Мои конники отгоняли их нагайками, стегая без разбора и мужиков, и баб, и детвору.

Посадник Ефим Пименович, еще вчера не веривший, что мы справимся с ордынцами, встретил в воротах княжеского двора караваем с солью, насыпанной в выемку сверху:

— Хлеб да соль, князь, спаситель ты наш!

Хотел сказать ему грубо: «Ем, да свой!», но сдержался. Дар ведь от всего города, а не от этой квашни. Отломил от каравая кусочек, макнул легонько в выемку, сжевал. Хлеб был ржаной, а соль горьковатая, с сильвином.

— Банька истоплена. Попарься, князь, отдохни, а завтра будем пировать, победу отмечать! — пообещал посадник.

— Это еще не победа, — отмахнулся я. — Надо дождаться, когда ордынцы уберутся восвояси.

— К нам они больше не сунутся! — уверенно заявил он. — Мне люди такие страсти рассказали, как ты метал в них громы и молнии! Ужас! Увидеть такое было страшно, а испытать на собственной шкуре — не приведи бог!!

Интересно, кто это мог рассказать⁈ Разве что кто-то из освобожденных пленников побеждал впереди, побоявшись, что кочевники вернутся, и опять схватят его. Ладно, это дело десятое. Я отдал коня слуге, чтобы отвел в конюшню, снял в тереме верхнюю одежду и, накинув на плечи «банный» тулуп, отправился мыться в баню по деревянным мосткам, с которых сгребли снег. Мне кажется, что после парной становлюсь чистым не только телом, но и душой.

50

Через два дня мне доложили, что к Торжку движется отряд в сотню ордынцев, которые ведут пленников. Несмотря на мои слова, что это договорняк, посадник Ефим Пименович приказал закрыть ворота и приготовиться к бою. Я знал, что у страха глаза велики, но не предполагал, что настолько. Я выехал со своей сотней всадников навстречу ордынцам. Мы вели семнадцать пленных. Восемнадцатого они несли по очереди на носилках. У него рана на ноге начала гноиться. Торжсковского лекаря, у которого рожа была зверской, на зависть школьным учителям, к себе не подпускал.

Встретились на речном льду, присыпанном свежим снегом. Обе стороны предполагали подляну, поэтому были готовы к бою. Я выехал вперед, поприветствовал на тюркском языке. Мне ответили вразнобой несколько человек. В любой, даже самой отбитой компании, попадаются воспитанные люди.

— А где мой приятель Джамал? — поинтересовался я.

— Поскакал к беклярбеку Едигею, скоро вернется, — ответил юз-баши (сотник) с плутоватым круглым лицом и редкой черной растительностью под носом, который смотрел на меня так, точно должен разгадать мой главный секрет, после чего сам станет обладателем его.

— Мы с тобой встречались раньше? — спросил я.

— Нет, я служил у хана Тохтамыша, — признался он.

Беклярбек Едигей был в составе армии великого эмира Тимура ибн Тарагая во время нападения на Золотую орду. После разгрома Тохтамыша понял, что можно взять власть в свои руки,