Старатели - Ариэль Джаникян

беспокоило, что в таком случае нужно будет назвать подозреваемых – Джейн и Джима. Он боялся, что тем самым бесповоротно решит их судьбу, и это будет уже на его совести. Элис настаивала. Генри тоже – по наущению Элис. Чарли ходил по тонкому льду, уверенно рассуждая о справедливости американских, ой, точнее, канадских законов. Даже Этель, которая терпеть не могла спорить с мужем, однажды отважилась спросить: «Что скажут наши соседи, если мы не заявим о кражах?» Все были озадачены, и никто не понимал того, что понимала Элис: Кларенс обвинил Фрэнка, потому что всем сердцем желал, чтобы это в самом деле был он, ведь только сильный страх, сильное чувство вины, сильная любовь или какая-то их комбинация могли заставить Кларенса вести себя так неразумно.

В квадратное отверстие на полу чердака проникал слабый свет от пламени свечи, и Элис, встав на четвереньки с постели, двинулась на это сияние, словно мотылек. К человеку, склонившемуся над столом с пером в руке.

Это было редкое зрелище. По словам сестер Кларенса, Нелли и Коры, за всю весну и лето девяносто пятого года он написал домой всего дважды.

– Надеюсь, это записка для конной полиции?

Кларенс отложил перо:

– Тебе самой еще не надоело?

– Значит, ты просто так их отпустишь? Эта женщина обокрала тебя, обокрала твою жену, но ты слишком труслив, чтобы о ней заявить, как сделал бы любой нормальный человек. Джим стащил у тебя из-под носа десять тысяч долларов.

– Если я готов про это забыть, почему ты не можешь оставить меня в покое?

– Да хотя бы из-за самородков Этель. Ты сказал, что только они стоили полторы тысячи.

– Это гроши.

– Ах, вот что? Тогда я тоже хочу. – Она протянула руку.

Он был не так наивен, чтобы принять это за шутку. Его глаза этим вечером напоминали бездонные озера. Заглянешь в них – и тебя тут же потащит на дно.

– Придется тебе как-то загладить вину перед беднягой Фрэнком.

– Ма и так за меня скоро возьмется. Тому, кто возвел напраслину на ее первенца, полагаются адские муки. Можешь мне поверить, она отлично справится без твоей помощи.

– В Доусоне ничего не слышали о Джейн?

– Нет.

– Значит, они укрылись в индейском поселении. Я так и ви жу, как они сидят у костра, а на одеяле перед ними рассыпано золото, чтобы дети могли на него полюбоваться. Они над нами смеются.

– Кроха, не пытайся меня разозлить. Не выйдет.

Он толкнул перо. Оно покатилось по неровному столу и замерло, наткнувшись на сучок. Кларенс откинулся на стуле и запахнул куртку.

– Даже если они соорудили мое чучело и набили его лошадиным навозом, мне нет до этого дела. Когда мы прибудем в Сан-Франциско, губернатор, мэр и вся конторская мелюзга выстроятся в очередь, чтобы пожать мне руку. Ты правда считаешь, что мы станем обсуждать пару жалких индейцев?

– Еще как станете. Ты расскажешь им забавную историю о чертовке, которая украла у тебя золото, и только ее и видели. Они как раз любят такие байки – сразу принимаются радостно хохотать. – Элис поджала пальцы ног – пол был холодным – и отвела взгляд. – Навоз, – прошептала она себе под нос. – Вот уж точно.

11

Каждая стычка с Кларенсом придавала ей смелости, с каждым днем ее внутренний огонь разгорался все жарче. Когда-то, еще на маршруте, она сжималась от одного его недовольного взгляда. Когда-то Кларенс мог ее уязвить. Он швырнул ее на землю в палатке в Шип-Кэмп, он разорвал ее купчую. Но потом он дал ей отползти и зализать раны. Теперь она встала на ноги и, когда время пришло, с радостью обнаружила, что шрамы уже не саднят. Они ее больше не тревожили. Они лишь подтверждали, что она умеет сражаться.

Осень в Клондайке скоротечная, и вскоре вовсю разгулялась самая настоящая зима. Элис считала каждый день, каждый час. До отправления в Доусон оставалось тринадцать дней. Этель снова впала в угрюмую вялость, немыслимую для той бодрой, счастливой женщины, которой она была до страшной болезни, одолевшей ее весной. Элис же никак не могла успокоиться. Письмо домой было лаконичным. Запись в дневнике и того короче. Элис перебрала ключевые моменты своей жизни и осталась этой жизнью недовольна.

Перед печкой, на старой подстилке Джейн, лежал Кларенс. Было темно, шел второй час ночи. На серых углях плясали оранжевые всполохи. Они казались такими круглыми и гладкими, что хотелось открыть заслонку и зачерпнуть их голой рукой. Видимо, Этель плохо спала, раз Кларенс отправился искать одиночества, но напрасно он надеялся на спокойствие. Он лежал на боку, подложив ладони под щеку: маленький мальчик с картинки из книжки.

– Я знаю, что ты не спишь, Кларенс. К твоему сведению, мы всегда знаем, спишь ты или нет, потому что во сне ты храпишь.

Кларенс перевернулся на спину и застонал. Он не готов был сразу выйти из роли. Рядом с ним на полу стояла пустая банка из-под персиков, из банки торчала ложка.

– На прощальном вечере Антон Штандер кое-что мне рассказал.

– Правда? – пробормотал Кларенс.

– Я не могла заснуть, все об этом думала, и решила, что ты тоже не имеешь права спать.

Он наконец открыл глаза:

– А право закатить тебе оплеуху я имею?

– Он сказал мне, что у Джейн был ребенок.

– И ты веришь всему, что говорит Штандер?

– Я хотела бы доверять тебе.

– Осторожнее, Кроха. – Он сел. – Ты играешь с ог-нем.

– А что мне делать? – прошептала она. – Я хожу кругами, пытаясь разобраться в твоих поступках. Что бы у тебя ни было с Джейн, если все это правда, то это только начало. Потом ты нанимаешь ее кухаркой. Позволяешь Джиму тебя обокрасть. Дальше – больше. Ты позволяешь Джейн безнаказанно прикарманить самородки Этель, словно это твой подарок ей. Даже когда ты наплевал на украденную породу, я была уверена, что плохое обращение с Этель ты никому не спустишь. А ты знаешь, что однажды Этель услышала разговор Джейн и Джима в кладовой? Они говорили о каком-то ребенке. Этель решила, что они говорили о ней – о ее болезни. А если бы она услышала больше?

Он молчал, но было видно, что внутри него закипает ярость.

– Прости. – Умелый маневр: она перешла на примирительный тон. – Но ты ведь понимаешь, что Этель такого бы не вынесла. Больше всего на свете она хочет ребеночка, хотя, возможно, у нее никогда детей не будет. Ты так ей и не сказал, что именно говорил доктор Мурхэд. Что тот ничего хорошего не