Последний чекист - Александр Борисович Кердан

– Товарищ Сазонов, почему обманули комиссию?

Сазонов с дрожью в голосе, вполне объяснимой возможностью скорого отчисления, вытаращил на Тулякова свои, не различающие некоторые цвета радуги, глаза и оттарабанил громко, как барабан в училищном оркестре:

– Очень хотел Родине служить, товарищ полковник! С детства мечтал стать советским офицером. Готов служить, преодолевая природный недостаток!

– Эко, готов он служить… А как ты, товарищ старший сержант, сумел на втором курсе сдать на водительские права? – хитровато прищурился полковник, неожиданно переходя на «ты».

Сазонов чистосердечно признался:

– Так ведь и дурак запомнит, где на светофоре какой цвет расположен…

Туляков окинул Сазонова оценивающим взглядом, как будто видел его впервые:

– Ладно, иди учись дальше, старший сержант! Песни у тебя во взводе уж больно хорошие! Только эту вашу «Курсанточку» пойте за территорией училища.

Популярная среди курсантов песня о поцелуях под липкою с молодой девушкой была вполне целомудренной и называлась «Студенточка». Но комбат все песни переиначивал на свой лад. У него даже «Прощание славянки» именовалось: «Прощайте, славяне». Для Тулякова «Студенточка» была как красная тряпка для быка. Он не однажды выговаривал Сазонову, запрещая ее исполнять во время вечерней прогулки. Вечерняя прогулка – это проход строем по плацу, как правило, с исполнением строевых песен. Когда комбат заступал ответственным по училищу, Сазонов его требование выполнял неукоснительно. Но в его отсутствие разрешал взводу петь любимую песню. Но когда встал вопрос об исключении из училища, он был готов и вовсе «Студенточку» удалить из взводного репертуара, только бы остаться.

Волею Тулякова его не отчислили. Впрочем, Сазонов мог вылететь из КВВПАУ еще однажды, после того как его рота на последнем курсе объявила голодовку. Командиры-единоначальники стали сразу же искать крайних, и одним из них вполне мог оказаться Сазонов.

Происшествие явилось данью глупой мальчишеской традиции. В военно-политическом училище таких «забав» было немало, скажем, раскрашивание самолета на постаменте на выезде из Увала или подбрасывание серебряных монет при прохождении выпускников по плацу, которые потом старательно собирали первокурсники… Но это уже в дни выпуска. А во время последнего года учебы очередной четвертый курс однажды обязательно отказывался от приема пищи, находя для этого маломальский повод: будь то несправедливое наказание кого-то из сокурсников, завышенные требования ротных командиров, задержка с увольнением в город и тому подобное.

Обыкновенно четверокурсники отказывались от ужина. Делалось это публично, по прибытии в училищную столовую. Она славилась отвратительными блюдами, вызывающими приступы гастрита, осклизлыми алюминиевыми тарелками и ложками, отмыть которые от въевшегося жира напрасно старался очередной наряд.

«Голодовка! Четвертый курс объявил голодовку!» – весть об этом немедленно разносилась по училищу. В столовую вызывался дежурный по училищу, а курсанты демонстративно возвращались в казарму.

Естественно, о событиях такого рода следовал оперативный доклад генералу. И начиналась кутерьма: в казарму прибывали училищные начальники, отказников начинали пугать, уговаривать, убеждать… В конце концов проблема, послужившая поводом для протеста, разрешалась в пользу «голодающих», и жизнь в училище возвращалась на круги своя. Но именно с этого момента четвертый курс получал признание у младших однокашников: курсантов выпускного курса узнавали в лицо, пропускали без очереди в буфете, безоговорочно принимали от них замечания по форме одежды и поведению…

Однокурсники Сазонова взбунтовались из-за того, что командир роты задержал увольнение в город в субботу, сначала отправив всех на самоподготовку, а после объявил, что идти подчиненным в увольнение голодными позволить не может. И приказал вести роту на ужин в полном составе. Это тоже было нарушение установившегося правила: обычно уходящих в увольнение не задерживали, и на ужин в курсантскую столовую шли только те, кто оставался в казарме…

С первокурсниками или второкурсниками еще можно было проделывать нечто подобное. Но с почти офицерами, как сами себя уже воспринимали четверокурсники, такое не прокатывало. Еще месяц назад они стажировались в должностях командиров взводов, на себе испытали, что такое руководить, отдавать приказы, добиваться их исполнения, почувствовали себя людьми ответственными и в какой-то степени независимыми и уважаемыми… И вдруг такое солдафонское отношение со стороны любимого ротного командира…

Последствия сказались незамедлительно. На ужине рота почти в полном составе отказалась от приема пищи. За исключением тех, кто в это время был в карауле, и заместителя командира третьего взвода старшего сержанта Сазонова.

От занесения в разряд зачинщиков «голодовки» и исключенных затем из училища Сазонова спасло то самое несчастье, без которого и счастья не бывает.

Перед самым построением на ужин его вызвал в канцелярию командир роты майор Высоковский. Майора любили и побаивались. Невысокого роста, плотно скроенный и всегда подтянутый, он был довольно остер на язык. Если кого пропесочит перед строем, то обязательно превратит этот воспитательный процесс в анекдот, да так изощренно, что потом весь год однокурсники будут в пропесоченного пальцем тыкать. Но при всем этом своим ротным курсанты гордились, считая его строгим, но справедливым.

Но и добрый конь оступается. На этот раз ротный стал строгать Сазонова совершенно несправедливо, поверив жалобе на него, поступившей от лейтенанта Пастуховича. Лейтенант только что выпустился из командного училища, по возрасту оказался младше Сазонова и шарахался от собственной тени. Не зная, как правильно построить отношения со своими подчиненными, пытался завоевать уважение к себе непомерной требовательностью. То устроит проверку содержимого курсантских тумбочек, то за якобы плохую заправку постелей или за плохо, по его мнению, почищенный автомат, лишит своего замкомвзвода увольнения в город, где его ждали молодая жена и дочь. И главное, взводный постоянно плакался ротному, что Сазонов и командиры отделений его не уважают, ни во что не ставят, над его командами насмехаются…

По поводу очередного поклепа Пастуховича и устроил Сазонову выволочку Высоковский. Ротный грохотал на всю канцелярию, все больше распаляясь от собственных слов. Сазонов стоял навытяжку, с трудом сдерживаясь, чтоб не надерзить в ответ. Чем закончилась бы экзекуция, неясно, но в канцелярию неожиданно вошел начальник кафедры научного коммунизма подполковник Амбаров, дежуривший по училищу. Он хорошо знал Сазонова по занятиям в кружке молодого лектора-международника и даже дал ему рекомендацию для вступления в члены КПСС. Появился Амбаров в канцелярии как спасательный круг. Бабушка Сазонова в подобных случаях говорила просто – Бог его привел.

Подполковник мгновенно оценил ситуацию и попросил ротного отпустить Сазонова, а сам остался с Высоковским наедине. Сазонов вышел из канцелярии, когда рота строилась для выдвижения на ужин. Сазонов попросил у старшины разрешения на ужин не ходить, сославшись на отсутствие аппетита после полученного нагоняя. Старшина понимающе кивнул и разрешил остаться в казарме.

Это обстоятельство сыграло Сазонову на руку, когда начались разбирательства по поводу отказа роты от приема пищи. Окажись он в столовой в том раздраженном состоянии, в каком тогда пребывал, точно попал бы в число зачинщиков массового проявления негативных эмоций. А так – все обошлось для него без последствий. «Алиби» подтвердили и старшина роты, и подполковник Амбаров, который, выйдя от ротного, заговорил с Сазоновым и подбодрил его. К тому же и взвод Сазонова как раз в это время находился в карауле…

Но кому-то из сокурсников не повезло. Правда, в первую очередь отчислили тех, у кого оказались «хвосты» по прошлой сессии, но в документах по недомыслию указали, что поводом послужил отказ от приема пищи. Информация об этом дошла до политуправления ВВС: родители отчисленных стали писать жалобы во все инстанции, и понаехали в Курган разные проверяющие и комиссии изо всех ведомств. За исключение кому-то из старших начальников досталось на орехи: четверокурсников из училища имел право исключить только главком ВВС. Воистину: судьба – это совокупность глупостей, которые человек устраивает себе в большинстве случаев сам.

…Встреча с однокашниками запомнилась построением на плацу, общением с постаревшими преподавателями и ротным Высоковским, которого все приехавшие выпускники благодарили за школу жизни и особенно за опыт командования подразделением и умение выстраивать отношения с личным составом. Романтикой прошлого повеяло от ночевки в родной казарме, где многие из прибывших так и не уснули до утра, предаваясь курсантским воспоминаниям и злоупотреблению привезенными с собою запасами горячительного.

Современной российской реальностью на Сазонова пахнуло от известия, что борт, на котором они прилетели из Москвы и который должен был отвезти их обратно, на дни юбилея отогнали на запасной аэродром в Омск. Сделали это из-за возможной угрозы теракта – не каждый день столько полковников и генералов из разных ведомств в одном самолете вместе собирается…

На торжественном ужине, в одном из ресторанов Кургана, где