Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

– Благодать, – вырвалось у Василия. – И печка есть, и крыша над головой. Что еще надо?

– А с дверью что делать? – не унимался Алексей.

– Это все ерунда, пять секунд.

Вытащив из рюкзака видавший виды прорезиненный плащ, накинул его на дверной проем.

– Готово! Понял, сынок, как жить надо. Мужик все должен уметь делать и дома, и в лесу, а не хныкать, как ты.

– Да погоди ты, до утра еще далеко. Ночь впереди, – тормозил его Алексей…

– Так! А что мы сидим-то? – вскочил Василий. – Стемнеет скоро. Пошли, бруснику посмотрим.

Отойдя метров тридцать от избушки, наткнулись на бруснику. Куда только доставал взгляд, стелились листья и краснели как будто рассыпанные ягоды.

– Вот это да! – воскликнул Алексей.

– Тише ты, – будто боялся кого-то спугнуть Василий.

Прошли немного вперед.

– Брусники тьма, только собирай, – радостно заключил Василий.

– А вкусная какая, – набивая полный рот, врастяжку напевал Алексей.

– Ну, пошли чай варить.

– А ягоды поесть?

– Завтра наешься до отрыжки. Вон темно уже. Спать пора.

Улеглись на ветки спиной друг к другу, подложив под голову сапоги.

В жилище было темно. Печка не только обогревала путников, но и изрядно коптила. Дышать от этого было трудно.

– К утру точно копчеными станем, – простонал Алексей, ища дыру наружу, чтобы хватануть глоток свежего воздуха.

– Извини, большего тебе предложить не могу, – зевая, отвечал Василий. – Спи, не помрешь. Моя порода крепкая. Вот помню, деду девяносто восемь лет было. С бани придет, скажет бабке: «Катя, налей мне стопочку». Да читал, мать твою, в очках. Девяносто восемь лет, сидит в очках, читает. Он бы и сейчас бы не помер. Париться еще любил. Толкай на полок его туда, и все. Сам не мог, так я помогал.

– Не тот, который возле моей матери жил?

– Это Петька, сын евонный. У того деда брови вот такие были, черные, с завитушками, и уши лохматые, волосами заросли. Я все маленький бегал, смеялся над его ушами. Так вот он чё умер-то. Лежал в спальне пьяненький и закурил, а бычок потом в матрас ткнул. Мамка во времянке была, скотине готовила. Прибегает мамка. «Дом горит, – кричит. – Дед же там!» А дыму, вата горит, представь. Мамка к соседке. Та прилетела, прыг, прыг, а где она проскочит. А я пьяный, как шланг. Разбудили меня. Я побежал туда. Захожу, в дом прошел три шага, упал, вылез обратно. Что делать? Говорю: «Бабы, лейте на меня воду». Сколько вылили воды на меня, не знаю, но чуть не захлебнулся. Падаю на пол и по-пластунски вжик, туда, в спальню. Знаю, где дед лежит. Я к нему, а он ничего не соображает, задыхается. За трубу отопления вцепился, оторвать не могу. Ну, где я, и так сердце из груди выскакивает, думаю, сейчас и я здесь задохнусь. С психу как дернул его оттуда, так в его руках труба и осталась. Вылетаю – и деда бросил, и сам упал. Вот он после того через два месяца и помер.

– Угорел, наверное?

– Ну конечно. Сколько ваты нюхать пришлось. Представь, пока из окошек дым не пошел, не видели. Как он еще живой остался? Ладно, хватит трепаться, давай спать.

Ночью Василий проснулся. Печка давно прогорела, но в зимовье было тепло. «Не пойму, – подумал он про себя, – почему так тепло, как летом, и печку топить не надо?»

Рассвет встретил бодрящим холодом. Василий присел, зевнул широко открытым ртом.

– Леха! Не замерз?

– Замерз, как собака, холодно.

– Это под утро прохладно стало, а ночью я просыпался, тепло было. Одевайся, чай пьем – и вперед, за работу. Сейчас я костер разведу, угли остались, наверное.

Обул сапоги. Откинул с дверного проема плащ и… остолбенел.

Поляна, лес – все было белым, только под деревьями кое-где виднелись зеленые островки.

– Вот это да! – вырвалось у Василия. – Побрали бруснички. Купили телевизор.

– Ты что, батя, медведя там увидел?

– Если бы медведя. Ты посмотри.

– Ого! Вот так снегу навалило. Сантиметров десять будет.

– Да поболе.

– У тебя всегда: если ты рыбу поймал, то поболе, если кто-то другой, то помене.

– Ну что? – Выходя из убежища, Василий оглянулся вокруг. Домой надо сваливать.

– Да подождем, снег растает.

– Этот снег, паря, через две недели растает, если вообще не весной.

– Что-то вы рано вернулись, – удивилась увидев их на пороге, Людмила. – Больше собирались.

– Да там снегу навалило, ужас, – чуть не плача, выдавил Василий.

– А у нас с утра дождичек прошелся.

– Мы кое-как выбрались, дорогу развезло, глина, – вставил Алексей.

По молчанию, которое после этого последовало, по голосу мужа Людмила догадалась о его настроении. В душе ее на миг шевельнулась жалость: хоть он и непутевый порой бывает, но все равно старается для семьи, хоть и не всегда получается. Наверное, за это она его и любит. Любит таким, какой есть.

Повернулась и молча ушла в дом.

Густели сумерки. День свертывался. Вечерело. Людмила управилась с хозяйством, затем принялась за домашние дела.

Василий стоял на крыльце и неторопливо курил. Долго смотрел на залитый лунным светом берег реки. Думал, что жизнь, может, действительно надо устраивать как-то по-другому. Но как?

Он закурил, выгоняя с дымом из легких все горькие воспоминания о незадачливой поездке.

Кабель не находил себе места, метался по двору и скулил. Василий сочувственно следил за ним, рассуждая вслух о том, что собаке порой свойственны переживания человека.

Как раньше было. Жили. Строили ГЭСы, самолеты. Танки, заводы работали, колхозы хлеба растили. Страна была могущественной державой. Фашистов победили. Ни от какого доллара не зависели, ни от марки.

Василий стоял и думал: «Половина заводов не работает. Хлебозавод мой родимый развалился. Нужна была бы мне эта брусника, если бы зарплату платили, как раньше. Ни в жисть. Нарвал бы для себя ведро – и хватило бы. В газетах похабщина, по телевизору – еще хлеще, одних прокладок за вечер столько насмотришься, голова кругом идет, хорошо, хоть сломался, психовать меньше буду.

Ругают прошлое кругом. А я люблю свою землю, здесь родились мои деды, и я здесь живу. Люблю речку, лес, ягоду люблю собирать, косить траву. Наверное, я просто русский человек. А Русь всегда держалась на православии. Зря нас от Бога отучили. Если бы побольше людей тянулось к вере, порядка на нашей земле побольше бы было.

А что, можно и в церковь сходить, ни разу в жизни не был. Люся хоть изредка ходит. Что мне стесняться, я