Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

Наблюдая за ними, можно было подумать, что они не видят охотников и беззаботно ныряют в поисках пищи.

Но это только кажется. Утка ведет себя спокойно на приличном расстоянии от охотника. Но стоит немного приблизиться к ней, как она сразу же поднимается на крыло…

Где-то вдали, за камышами, слышались громкие голоса Саши и Михаила. До меня долетали только обрывки фраз.

– Сидят в одной лодке и так громко разговаривают, – недовольно пробормотал я. – Вообще-то на воде всегда далеко разносится шум, выстрел или голос.

Над головой просвистели крыльями три чирика. Эти носятся, как реактивные, не то что попасть, а и посмотреть на них не успеешь, как уже пролетели.

В тишине подступающего вечера от соседнего табора донеслось еще несколько выстрелов.

Вместе с темнотой опускалась прохлада. Проводив раскаленное солнце за горизонт, потихоньку двинулся в обратный путь.

Вышел на берег, подбросил дров в костер, снял сапоги и забрался в мягкие, легкие кроссовки.

Громко о чем-то беседуя, подгребли охотнички. Немного посидев у костра, я лег в машине на расстеленный спальник, подложив под голову болотные сапоги.

Начинал накрапывать дождик. Вокруг тихие ночные звуки: вскрикнет птица в лесу, зашуршит ондатра в камышах, всплеснет карась.

Отблески костра слабым светом гуляли по салону автомобиля.

А Саша с Михаилом спать не торопились. Изредка пошевеливая костер, о чем-то разговаривали.

Ну о чем могут говорить два мужика возле костра? Правильно! Так или иначе, разговор будет об охоте.

Михаил – настоящий охотник, потому что охота в его списке жизненных ценностей занимает одно их первых мест. С детства он проводил все свободное время на рыбалке, а когда подрос, то увлекся охотой.

Мужик он сухощавый, жилистый, небольшого роста, с добрыми, мечтательными карими глазами.

В отношениях между людьми его отличали скромность и порядочность.

Мы познакомились много лет назад и иногда, если есть время и желание, выезжаем вместе в лес.

Уже сквозь сон я чувствовал, как меня теснили, укладываясь спать, наболтавшиеся вволю охотники.

Рассвет встретил прохладой и туманом. В белой дымке, изредка посвистывая крыльями, носились чирки.

Подплыв к плавням, я увидел совсем недалеко от себя двух уток. Подождал немного.

Туман начал подниматься. Заголубело небо, в ярких лучах заходящего солнца засверкала вода.

– А, была не была, – решил я и стал потихоньку подгребать к уткам. – Заодно и согреюсь.

Те не торопились отплывать, и я поднажал на весла.

Как мне показалось, они подпустили меня на расстояние выстрела. Вскинул ружье. Выстрелил два раза.

Но, увы, на воде расстояние обманчиво. Началась погоня. Я греб изо всех сил, стараясь догнать уток.

«Ты глянь, что делается! Почему они гребут от меня, а не взлетают? Может, молодые? Не похоже…»

А азарт захватывал. Выстрелил еще несколько раз. Впустую.

Стало жарко. Где-то в стороне слышу разговор Саши и Михаила. Не до них.

Уткам, видимо, надоело убегать от меня, и они резко пошли в сторону, освобождая проход.

Это мне и надо было. Повернул на них, резко сократил расстояние.

Бац! Одна сразу завалилась. Вторая нырнула. Жду, когда всплывет.

Мгновенно ловлю ее на мушку – бац! Но, кажется, в тот момент, когда палец нажал на спусковой крючок, а дробь еще не вылетела из ствола, утка ныряет, и весь заряд хлещет по воде рядом с ней, в лучшем случае расчесывая ее. И так несколько раз подряд.

Карманы мои опустели, и я махнул на нее рукой.

Подплывая к добытой утке, я увидел, как от нее удаляются две тонкие маленькие шейки. Утята? Боже мой, да как же так? Точно. Утята.

Теперь мне стало ясно, почему утки не улетали. Они не могли бросить своих детей.

Мне стало не по себе.

Бросил дичь в лодку. Это была самка крохоля. Утята, разбежавшиеся в разные стороны, соединились и испуганно глядели в мою сторону. Услышав крик второй утки, за которой еще недавно я так азартно гонялся, они запищали и поплыли к ней.

Зло плюнув в воду и обругав себя последними словами, направил лодку к табору.

Было слышно, как кто-то на становище у соседей ругался матерной бранью на своих товарищей за то, что проспали утреннюю зорьку. Другой требовал похмелиться. Третий просил не мешать спать.

– Да, прав был Михаил, – заметил я.

По нашему табору вовсю гуляли коровы. К сожалению, я подъехал слишком поздно. Они сожрали все, что было на столе, даже газет не оставили. Увидев меня, выпучили удивленные глаза. Потом соизволили отойти в сторону, оставив после себя несколько дымящихся свежих лепешек.

Сбросил сапоги, разжег костер.

Утка лежала в траве недалеко от лодки, выделяясь на фоне общей зелени белым брюхом. Вдруг из-за камышей выплыла утка-крохаль с двумя утятами. Крякая, они настороженно смотрели на меня.

Я встал.

Было понятно: они спрашивали, где их мать. Крик утки стал резче, требовательнее. У меня сжалось сердце. Я смотрел то на белое брюхо утки, то на этих утят. Схватил ружье, заорал и выстрелил в воздух. Утки скрылись за камышами. Так-то лучше будет. Мне захотелось закурить. Вскоре приплыли Саша с Михаилом.

– Ну, дядя Миша – матерый охотник, ни в одну утку не попал, – весело заявил Саша.

– А ты? – спросил я.

– Я тоже.

Саше исполнилось четырнадцать, и я дал ему свою старенькую двустволку-курковку шестнадцатого калибра. «Пусть привыкает, может, понравится», – решил я тогда.

О случае с утятами рассказывать не стал. Только спросил Михаила:

– Нынешняя утка не летает еще?

– Я тоже заметил это. Весна холодная была. Яйца поздно вывели. Да и охоту рано открыли, надо было еще недельку обождать. Не летает утка. Первый раз такие обстоятельства. Слушайте, коровы все смели, вон и сдачу оставили нам в знак благодарности, – я кивнул на лепешки.

– Ну, паразиты, ну, добрались! Да чтоб их!.. Все сожрали, – разошелся Михаил. – Домой надо ехать, кушать хочется.

Собрались быстро.

Я бросил Михаилу утку в рюкзак. Он удивился:

– Это же не моя добыча. Ты добыл – ты и ешь. Закон такой: не будешь есть – не стреляй. Вот и все.

– Понятно, – коротко отрубил я и захлопнул дверцу багажника.

Внимательно взглянув на меня и, очевидно, заметив излишнюю суетливость и неловкость движений, Михаил спросил:

– Ты чё, заболел?

В ответ я пробурчал что-то невнятное, стараясь не показывать лицо, красное от нервного перевозбуждения.

Воцарившаяся после этого тишина прервалась шумом заработавшего мотора…

Весь день прошел в каком-то полусне – сказались бессонная ночь и ранняя охота. Я чувствовал себя виновным в случившемся. Если не полностью, то в значительной степени.

Расположившись в гараже, долго и