Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

Наступали сумерки. И вдруг глухарь запел. Я тут же использовал эту возможность, чтобы незаметно покинуть место вечернего подслуха.

Напившись чаю, мы с наслаждением вытягиваемся на мягкой подстилке. И, само собой, завязывается неторопливая дружеская беседа. Охотничьим рассказам, анекдотам, побасенкам, кажется, не будет конца.

Засиделись до полночи, хотя каждый из нас прекрасно знал, что рано утром вставать, но от костра уходить не хотелось.

Мы говорили о том, что еще каких-нибудь лет двадцать-тридцать назад глухари, тетерева, рябчики, бекасы, вальдшнепы были такими же привычными птицами, как сейчас голуби или вороны. А сегодня эти птицы почти полностью исчезли, как когда-то исчезли динозавры, а потом и мамонты. Появилась реальная опасность, что нашими соседями по планете останутся только тараканы, крысы и вороны, а из растений – расплодившийся повсеместно ковыль.

И не надо, наверное, задаваться вопросом, почему так произошло. Когда страна стала распадаться, закрылись заводы и фабрики, жизнь природы, казалось, получила второе дыхание, потому что ядовитые выбросы резко сократились, а поля стали отдыхать от пестицидов и гербицидов. Тетерева и глухари понемногу стали плодиться. Тетеревиные и глухариные тока наполняться, и через лет десять-двадцать мы, возможно, смогли бы приблизиться к тому времени, когда в лесах наших всего было вдоволь.

В девяностые годы прошлого столетия, когда есть в деревне человеку стало просто нечего, а заработать денег – негде, так как колхозы и совхозы приказали долго жить, сельский житель вернулся к тому промыслу, какой был хорошо известен нашим предкам. Охота и рыбалка не могли навредить природе.

Подлинный разбой в лесу производили массовые заготовители древесины, которые брали только самую лучшую комлевую часть дерева, остальное же дерево вместе с сучьями просто бросали за ненадобностью. А иные, более предприимчивые и нахрапистые, устанавливали прямо в лесу пилорамы и распускали сутунки на шпалу на месте. Плоды труда этих прозванных в народе «черных лесорубов» видны здесь на каждом шагу. Не дай бог пожар, сгорят все окрестные деревни – Паберега, Боробино, Альбин. И никто не наведет здесь порядок – ни власть, никакие другие существующие надзорные инспекции, потому что представители их сами получают от заготовок свой процент, во всяком случае, о том рассказывают сами заготовители. Иными словами говоря, и заготовителями, и всеми контролирующими органами движет пресловутая алчность, прозванная в нашем обществе одним характерным нерусским словом – коррупция.

Охотники из «новых русских» особого урона птицам не наносят – они охотятся в основном на привязанных к дереву кабанов или прикормленных лосей и оленей. Кто поотважней и побогаче, страхуются опытными егерями и едут добывать медведей. На птицу такие охотники обычно внимания не обращают, разве в день открытия охоты стреляют во всё, что движется.

Обо всем этом мы с Владимиром Юрьевичем и вели бесполезную беседу. Бесполезную, потому что изменить что-либо в отношении людей к природе сегодня невозможно. Все общество, все уровни власти должны этого захотеть. Государство должно захотеть. Законы другие появиться. Иные меры наказания в сводах законов прописаться. Да мало ли чего должно произойти, прежде чем человек начнет понимать, что, уничтожая леса, он рубит сук, на котором мы все сидим.

За тихой беседой мы не заметили, как начали дремать, а я так вообще заснул. Пробудился от легкого толчка в плечо – это мой напарник напоминал о необходимости идти на глухариный ток.

Действительно уже светало. Над головой четко обозначались ветки деревьев. Небо потихоньку высветлялось, и надо было спешить.

Подбросив валежник в костер, мы начали собираться.

Мы шли на ток, наблюдая рождение нового весеннего дня. Я в природе в первую очередь вижу живую душу – богатую и красивую, полную поэзии и любви. Трофеи – это не главное, что нужно искать в охоте. Главное то, что, выезжая на природу, мы начинаем чувствовать себя как часть ее, как дети ее. И что нам здесь – среди лесов, ручьев, болот, кустарников, разнотравья, цветов, среди ее зверья, птиц, жучков, букашек – по-настоящему хорошо. Мы наполняемся ее силой. Мы очищаемся ее чистотой. Мы поднимаемся и облагораживаемся в своей духовной сути, становимся добрее душой, чище помыслами, светлее умом.

Где-то впереди донеслись волнующие каждого охотника звуки: «Тэк-тэк-тэк». И вдруг все оборвалось. Затем снова участившееся щелканье, перешедшее в металлически-щипящее: «Скжиг, скжиг, скжиг». Каждый из нас двоих внутренне как бы вздрогнул, собрался и, влекомый неведомой силой, быстро сделал два-три шага вперед к токующему глухарю. Это пел вчерашний красавец.

Но вот слева от него запел еще один. Повернувшись ко мне, Попов показал рукой, чтобы я подходил ко вчерашнему глухарю, а сам стал подкрадываться к тому, что слева. Я остался стоять на месте, чтобы неверным движением не испортить охоту напарнику. Достал фотоаппарат и стал внимательно следить за охотой. Попов почти вплотную подошел к птице.

И вот… ружье поднимается под песню. Мушка на месте цели. Плавно спускается курок, и сильный, резкий звук выстрела заглушает вокруг все другие звуки. Медленно замирает вдали, и наступает тишина, нарушаемая только шумом бьющейся на земле птицы. Постепенно и он стихает. Через некоторое время я подхожу к Попову. Красавец-глухарь лежит на земле.

– Ты почему не стрелял? – недоуменно оборачивается он ко мне.

– Глухарь улетел, – бормочу я в ответ несуразное. И добавляю, как бы в свое оправдание: – Мы теперь с тобой точно знаем, что ток здесь живой и следующей весной можно приехать сюда на охоту. На этот, может быть, последний ток из всех, какие когда-то были.

– А-а-а… – протянул Попов, видно, не найдя что возразить. Больше, пока шли к лагерю, мы не сказали друг другу ни слова.

Легкие испарения поднимались над землей, распространяя вокруг терпкий запах прошлогодних трав и листьев.

Мы подошли к костру. Выпили по такому случаю немного водки. Попов, захмелев, снова спросил об интересовавшем его:

– Не пойму я, так почему же ты не стрелял?

– Видишь ли, – отвечал я, уже успокоившись и обдумав, что ему скажу, если снова спросит, – добытые трофеи напоминают об удачной охоте только один раз – когда их несешь домой. Снимки же, сделанные на охоте, напоминают о ней всю жизнь. А представляешь, сколько воспоминаний нахлынет, когда мы с тобой лет через пять будем рассматривать эти фотографии, ведь может так статься, что это был последний глухариный ток в наших некогда богатых дичью краях?

– Может, ты и прав, – задумчиво произнес мой напарник. – Только стоило ли в такую даль