Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев

изредка шевелил кроны деревьев, но лесных птиц слышно не было. Уже надвигался вечер, пора было идти на подслух. И такая картина предстала моему взору: сосны, которые росли там, были кем-то спилены. Мох разворочен тракторными гусеницами. Но это была только прелюдия к главному. Подойдя к току, я увидел еще более жуткую картину. Вся прошлогодняя трава с кустарниками и брошенными сучьями деревьев сгорела. Сгорела кора на стволах молодых деревьев. Весь лес, где раньше гнездились, токовали и жили глухари, превратился в обугленную головешку. О какой охоте может идти речь? Я посидел, посмотрел на это безобразие и пошел обратно. Иду и чувствую, как тяжело мне подниматься в гору, а до деревни далеко. Думаю, хорошо, хоть глухаря не добыл, а то бы не донес – такое испытал разочарование.

Владимир помолчал некоторое время, видно, заново переживая испытанное в кадуйских лесах, потом продолжил свой рассказ:

– Здесь, куда сейчас едем, был один хороший ток за деревней Боробино. Вот только сохранился ли он – сказать трудно, ведь столько вокруг уничтожено леса, что в голове не укладывается. И о чем думает человек, какую такую лучшую судьбу себе уготавливает – бог весть.

Дорога до деревни не заняла много времени: это сорок пять километров от моего дома. Только свернули с трассы и проехали Боробино, как возникли первые проблемы.

Сначала моя машина села на днище в непролазной грязи лесовозной колеи и утонула. Размотав лебедку и зацепив трос за пень свежеспиленной сосны, вытянулись на сухой пригорок. А впереди были в беспорядке разбросаны высохший вершинник сосен, обрезки бревен. При помощи двух кольев-рычагов мы все это с трудом раскатали по сторонам, расчищая себе дорогу к вожделенному глухариному току.

– До тока еще километра два, – заметил Попов.

– А куда вообще ведет эта дорога? – спросил я об интересовавшем меня.

– В Паберегу, так и тянется вдоль реки.

Проехав несколько десятков метров, ужаснулись от увиденного. Слева от нас лежала большая куча опилок, а справа, куда только доставал взгляд, разбросанные штабеля горбыля и наваленные друг на друга макушки деревьев. По всей вероятности, раньше здесь стояла пилорама.

– Одна зажженная спичка – и все полыхнет так, что мало не покажется, – с горечью в голосе заметил Владимир.

– И в первую голову достанется нам, – поддержал его я. – Бежать будет некуда, а река, хоть и рядом, но к ней не пробиться.

Подъехали к большому ручью. Попов между делом вспомнил, что много лет назад здесь через него был мост. Вместо моста пролегла глубокая, заполненная водой лесовозная колея. Она сначала спускалась вниз, и на этом участке надо было наклонить машину влево, чтобы не уткнуться бампером в колею, затем преодолеть сам ров на месте бывшего ручья и уже с поворотом направо выбраться наверх. Вода, попавшая на горячий двигатель, парила, частицы грязи, застрявшие между кузовом и колесом, вызывали такой скрежет, что казалось, вместо колес справа и слева у меня груды искореженного железа.

Здесь мы остановились. Огляделись. Картина была такая же, что и всюду. Беспорядочно валялись сучья деревьев, вершинник по 8-10 метров в длину, который уж никак нельзя назвать таковым, потому что это была самая настоящая деловая древесина, которая во все времена шла в дело.

Проехать можно было только по узкой полоске дороги, свернув от которой чуть в сторону – уже не только проехать, а пройти невозможно.

Затем на нашем пути был еще один ручей. Здесь нам в какой-то мере повезло – одна колея выложена горбылем.

– Хоть какая-то польза от таких, с позволения сказать, заготовок, – с грустью в голосе проговорил Владимир Попов.

В другой колее ничего не было, но проехать все же было можно. Осложнял дорогу крутой спуск и за ним – подъем с поворотом.

Свернули влево и, пройдя неприятный глинистый кусок, остановились у куста раскидистой ольхи, от которого оставалось всего метров пятьсот, по словам напарника, до заветного тока, где Владимир Юрьевич обычно вот какой уж год подряд останавливался.

– Машину и палатку надо замаскировать так, чтобы пролетающие глухари не обнаружили наше логово, у них прекрасное зрение, – предостерег Владимир Юрьевич.

Маскировку сделать не представляло большого труда, так как вокруг валялось столько сучьев, что хватило бы закрыть авиационный полк.

Скоро было найдено и удобное для привала место: небольшая полянка среди леса, защищенная от ветра густым ельником.

У костра хлопочет Попов. Присев на корточки, он подкладывает в огонь бересту и сухие ветки, затем дует и размахивает шапкой. И вот уже вспыхнувшее пламя озаряет его лицо. Мы присаживаемся к разгорающемуся костру.

Чудесное это дело – бивуак в лесу, если, конечно, все организовать как следует. Мы настилаем недалеко от костра еловые ветви. Вот и лесной матрас – пружинистый и мягкий. Над ним наклонно натягиваем тент, чтобы отраженное тепло грело и со спины. Теперь нам никакой мороз не страшен.

Скоро все приготовления к ночлегу были закончены. Над костром подвешен чайник, поодаль разложены продукты.

С наслаждением пили пахнущий дымком взвар. Солнце клонилось к вечеру.

Наконец, взяв ружья, мы пошли на подслух. С трудом перебираясь через заломы, добрались до тока. Редкие березы, молодая поросль сосны и заросли ольхи уныло стояли вокруг нас. Устроившись на спиленных пнях, приготовились слушать и наблюдать. Вечер был тихий, ясный и теплый.

Тишина была, как говорят в таких случаях, просто оглушительной. Изредка стрекотали сороки, летали дикие голуби. Большой черный ворон планировал над лесом на малой высоте, выглядывая добычу. Глухарей не было. Но мы с Поповым были как бы готовы к такому исходу нашей с ним охоты и время от времени понимающе переглядывались, будто спрашивали друг друга об одном и том же: а стоит ли ждать, может, встать и вернуться в недавно оборудованный лагерь?..

И вот, когда верхушки берез зазолотились в лучах уходящего солнца, вдали громко хлопнуло и зашумело. Большой петух с шумом уселся на березовый сук. Посидев минут пять, он снова залопотал крыльями и подлетел ближе ко мне. Он сидел прямо передо мной, всего в каких-нибудь нескольких десятках метров, и виден был, как на ладони. А вот я был закрыт от него густым ольховым кустом. Стрелять петуха я не собирался, ведь подслух – это разведка, прелюдия к настоящей охоте. Вот наступит утро, и тогда можно будет потешить душу славной охотой на глухарином току.

Фотоаппарат был в чехле, и пока я распаковывал его, глухарь терпеливо ждал. Первый снимок второпях получился смазанным. Я опустил руки, потряс плечами и снова поднял фотоаппарат. Снимки получились, на мой взгляд, неплохие: в лучах заходящего