В стране уходящего детства - Алексей Санаев

же весна делала своё дело: Мышкина, как нам казалось, была на грани влюблённости в моего друга. Она пока ещё не признавалась ему в своих чувствах открыто, но Яндуганова за две жвачки и ватрушку с творогом раскрыла нам, как в задушевных и тайных разговорах с ней Мышкина уже говорила ей, что томительно ждёт каждой встречи с Чельцовым.

Вот и дождётся, решили мы. Раз уж она опрометчиво снабдила нас адресом своей дачи, мы нанесём ей визит в наших лучших традициях.

* * *

Дача Лёхиной возлюбленной находилась километров за семьдесят от Москвы по юго-восточному направлению. На этот раз Чельцов сам хранил бумажку с тщательно записанным адресом, разрешая мне смотреть её «только из рук». Он никак не мог простить мне фиаско с адресом колдуньи Любови Ивановны, и, хотя я уже сто раз признал свою вину и сказал, что и на старуху бывает проруха, он продолжал негодовать:

– Ты, Санаев, не только близорукий, но и на ухо тугой, раз по телефону не смог нормально расслышать адреса! Угораздило же меня завести себе лучшим другом слепоглухого!

Но именно потому, что всю организацию поездки взял на себя Чельцов, всё с самого начала пошло наперекосяк.

Стартовал он с того, что надел не ту куртку. Уже находясь в метро по пути на вокзал, он вспомнил, что собирался надеть новую, сверхмодную югославскую куртку, чтобы показаться в ней своей возлюбленной, а напялил по привычке старую, в которой полюбить его невозможно. С последним утверждением сложно было спорить, поэтому мы отправились к Чельцову домой менять куртку. Там нас поймала его мама и потребовала перед отъездом купить молока и детского пюре для маленькой сестрёнки: пришлось тащиться в близлежащий магазин и стоять там очередь.

Потом он перепутал вокзалы. Вместо Курского мы приехали на Казанский и длительное время искали там электричку на Черусти, пока какой-то сердобольный старичок не сообщил нам, что здесь мы её точно не отыщем.

Всё это время я вёл себя совершенно невозмутимо и хранил злорадное молчание, которое раздражало Чельцова больше всякой критики. Оплошав очередной раз, он смотрел на меня с вызовом и от злости начинал ошибаться ещё больше. Добравшись до Курского вокзала, мы встали в очередь в кассу, Лёха вытащил из кармана горсть монет и сразу же выронил 50 копеек: они укатились под решётку на полу, из-под которой монету было совершенно нереально достать. Некоторое время я сидел на лавке и смотрел, как Чельцов пытается демонтировать припаянную решётку вручную (под ней блестело монет рублей на десять), после чего он уселся рядом со мной совершенно раздражённый и заявил, что нам обоим придётся просить милостыню, поскольку больше денег на билет у него нету.

В итоге вместо того, чтобы выехать из дома днём и прибыть к Мышкиной на дачу к ужину, мы сошли на глухом полустанке уже в сумерках.

– Пять километров, – проворчал Чельцов, указывая на огромный лесной массив перед нами. – Она сказала, что нужно пять километров пилить через этот лес по направлению на северо-восток.

– Ну пять так пять, – с удовольствием согласился я.

– Слушай, Санаев, ну ты уже надоел, правда! – взорвался Лёха. – Хоть бы помог! Правду говорит Мензурка: как критиковать и вышучивать – ты первый, а как руками поработать – так тебя нет!

Чельцов, кажется, сам не очень понял, что имел в виду. Я ответил ему, что нисколько его не критиковал и тем более не вышучивал, я спокойно и молча иду, полностью уступив ему руководство походом. Раз он считает, что я как штурман ни на что не гожусь, кроме как путать портних с колдуньями, то вот пусть сам и разбирается, где искать Мышкину и её дачу. После этого я вырвал у него карту, нашёл искомый дачный посёлок, и уже через каких-нибудь два часа мы оказались у его ворот.

К тому времени уже совершенно стемнело, пошёл дождь, и на перекрёстках улиц посёлка в свете редких фонарей кружилась мелкая морось. В некоторых домах горел свет, из труб шёл дымок, где-то слышались голоса, в других уже закончили топить печку и улеглись спать. Мы начинали промокать.

– Третья линия, напротив водокачки, зелёный забор, жёлтый дом, – в десятый раз повторил Чельцов.

– А сколько всего тут линий?

Линий оказалось ровно три, и некоторое время мы потратили на выяснение того, какую из линий следует считать третьей, поскольку никаких табличек на эту тему в посёлке не существовало. Решив наконец, что третьей будет та, что расположена дальше всех от станции и ближе к лесу, мы рванули на неё. К большому несчастью, в темноте все заборы и дома казались нам исключительно чёрными.

– Да вот же водокачка! – завопил вдруг Чельцов. – А вот её дом! Ну не совсем напротив, но по диагонали! Точно он! Забор зелёный? Как считаешь?

В мышкинском доме было совершенно темно и безмолвно. Калитка была заперта на алюминиевую проволочку, как тогда делали повсеместно.

– Ну и свинья, – сказал Чельцов, возясь с этой проволочкой. – Ты едешь целый день, преодолеваешь препятствия, можно сказать, стремишься к ней, а она запирает калитку и ложится спать как ни в чём не бывало!

Мне тоже это показалось странным. Однако быстро выяснилось, что препятствия только начинались. Когда мы расквитались с алюминиевой проволокой и зашли во двор, перед нами возникла узкая тропинка между яблонями и грядками, ведущая к дому. Но стоило нам пройти по ней шагов десять, мы услышали позади себя очень слабый, но очень опасный звук – собачий рык.

Мы застыли и обернулись. Огромная собака смотрела на нас из темноты и рычала, как нам показалось, с большим охотничьим азартом.

– Это волкодав! Смотри ему прямо в глаза! – зашипел Чельцов. – Тогда не сразу набросится!

– А где у него глаза? Не видно ни фига же! – прошипел я в ответ, и мы как по команде начали пятиться назад по тропинке.

Нас спасло в тот вечер то, что участок у Мышкиной был небольшой, и уже спустя несколько секунд мы наткнулись на крыльцо, по которому взбежали на небольшую террасу. На террасе стоял деревянный стол и несколько плетёных стульев.

– Если что, бей его стулом! – прошептал Чельцов и в качестве примера взялся за один из стульев.

Волкодав всё это время молча следовал за нами, но на крыльцо подниматься не стал и лёг на тропинке прямо перед ступеньками.