В стране уходящего детства - Алексей Санаев

– Возможно, – сказал Чельцов.

– Невозможно, – сказал Раковецкий.

– Попробуем? – азартно спросил Чельцов.

Раковецкий задрал рукав рубашки и при общем молчании мужественно подставил голую руку. Чельцов ударил по ней, и мы все с большим любопытством воззрились на руку Раковецкого. Крови не было.

– Вообще не больно, – сказал Раковецкий.

– Ну это я не сильно ударил, могу и сильнее, – обиженно проговорил Чельцов.

– Да дай я! – У Гогулина, который, как я уже упоминал, обладал репутацией самого сильного парня класса (до того момента, как проиграл в армрестлинг Кабановой, конечно), в руке обнаружилось ещё одно молодое деревце, с которого он аккуратно счистил отростки, почки и корень.

Розга свистнула в воздухе, но крови Раковецкого мы снова не увидели – тот только губу закусил от боли.

– Надо несколько штук! Не розга же, а розги! Несколькими больнее будет! – воскликнул Рудаков, и мы, все до единого, принялись искать на земле прутья, рвать их с деревьев и стегать друг друга по рукам. Я набрал целый пучок розог и стеганул Сафроненко по ноге так, что тот взвыл и принялся носиться за мной по всему школьному двору, требуя «ответку». Нам очень хотелось понять, как в дореволюционной гимназии применялись телесные наказания, и боль нас совершенно не страшила. Начался настоящий гвалт, как на собрании какой-нибудь секты самобичевателей, пока вдруг посреди этой вакханалии мы не услышали рёв физрука:

– Да вы что, с ума посходили, а?! Саженцы!

Мы резко остановились и, разгорячённо дыша, уставились на то место, где лежали наши саженцы. Теперь там было только десять штук корешков, разбросанных как попало по земле. В порыве исторического исследования мы сделали розги из саженцев тополя.

– Кто посмел, а? – ревел Анатолий Семёнович. – Чельцов, Санаев, вы??

На шум сбежались остальные учителя.

– Ребятушки, – очень спокойным голосом спросил Пал Андреич, отобрав у меня прутья и изучая их поверх своих очков. – Зачем вы уничтожили деревья? Нам же их сажать. Директор же приказал.

– Мы розги делали… – пролепетал я. – Как до революции…

– Какие ещё розги?! Санаев, ну что ты за человек такой? – начала Тамара Михайловна. – Вроде же неглупый парень!..

Все неглупые парни стояли опустив головы и глупо вертели в руках дореволюционные пыточные орудия. Мы бы нисколько не удивились, если бы нас сейчас и правда стали драть розгами за то, что мы сделали. Чуть поодаль собрались девчонки и добавляли ситуации трагизма. До нас долетали их фразы, в которых не сообщалось ровно ничего нового:

– Дураки совсем, что ли? Санаев – псих ненормальный!

Мы уже совсем было махнули рукой на свою судьбу, как вдруг посреди этого вала обвинений раздался единственный невозмутимый голос.

– Ну всё ясно, – сказала Ирина Генриховна. – Ничего страшного, ребят. Саженцы эти уже не посадить. Мы сейчас все отправимся через дорогу в парк, и каждый из мальчиков выкопает там по молодому побегу какого-нибудь дерева, а потом мы посадим их сюда. Пусть не тополя, но найдём дубы или клёны – тоже хорошо. Санаев, Чельцов, берите лопаты. Мальчики, вперёд.

Нашему рвению на том субботнике не было предела. Я сам посадил молодой дуб, Чельцову достался добротный ясень. Так как не на всех деревьях были листья, мы не смогли определить, что за деревце нашёл Гуцул – сам он считал его буком, но как выглядит бук, толком объяснить не мог. К обеду все десять деревьев были основательно вкопаны в землю, политы и обложены аккуратными холмиками земли. И хотя территория вокруг них была вытоптана, будто там пробежало огромное стадо, всё же мы знали, что не напрасно потрудились. Девчонки наконец перестали ворчать и издеваться, да и учителя тоже были довольны. Ясно было, что ни они от директора, ни мы от них никаких розог на этот раз не получим.

– Ну кстати, – сказал Чельцов, когда все пацаны, утомившись, кружком сидели на траве и лопали свои бутерброды с ливерной колбасой, держа их перепачканными землёй пальцами. – Мы просто неправильно пользовались этими розгами. Я читал, что их надо сначала в воде вымачивать.

* * *

Когда сегодня я рассказываю своим детям о том, чем наше советское детство отличалось от современного, я всегда называю самую главную особенность тогдашней жизни – стабильность во времени и пространстве. В Советском Союзе (во всяком случае, до того, как он начал стремительно разрушаться) царил какой-то ровный, постоянный, неизменный порядок. В детстве нам казалось, что кругом все живут точно так же, как и мы, – и будут жить так же ещё тысячу лет.

Это не то же самое, что однообразие, – во всяком случае, мы не ощущали нашу жизнь однообразной. Зато мы точно знали, что все живём в одном и очень понятном мире. Приходя домой к другу, ты видел те же игрушки, что и у тебя самого. Вот жираф с навеки погнутой шеей, вот неваляшка, железная машинка «Волга», красный резиновый мяч с зелёной полосой посредине, синяя труба-калейдоскоп (из которой половина стёклышек уже вытащена ради любопытства), вот однотипные оловянные и пластмассовые солдатики, кукла с одним неоткрывающимся глазом. Одинаковые музыкальные проигрыватели с одинаковыми пластинками, на которых мы выросли: «Бременские музыканты», «Маша и Витя против диких гитар», «Старик Хоттабыч» и прочее. Одинаковые книжные шкафы-стенки и одинаковые книги, стоящие в этих стенках. Одежда тоже одинаковая, как и весь школьный инвентарь: портфель, пенал, ручки и карандаши. Когда у кого-то из девочек появлялся заграничный пенал, закрывающийся на магниты, перед её партой неделю толпилась вся женская половина класса, завидуя ей чёрной завистью. Мы смеёмся над фильмом «Ирония судьбы», где вся интрига построена именно на типовом советском материальном мире, но на самом деле в то время нам это казалось совершенно нормальным – удивляли как раз редкие необычные товары или предметы быта.

Время тоже не менялось. Мы знали, как будет выглядеть завтрашний день, да и послезавтрашний тоже. Мы знали, к примеру, чтомы будем есть сегодня на завтрак, завтра на ужин, а в выходные на обед – и через неделю всё то же самое. Что в субботу мы с мамой отправимся в зоопарк или планетарий или же просто с родителями пойдём гулять в парк. В воскресенье моя сестра Алёнка будет дрыхнуть до одиннадцати, а потом отправится в