В стране уходящего детства - Алексей Санаев

– Как это вообще всё у вас делается? – перешёл я в наступление, поскольку не имел никакого понятия о длине ног и рук моей сестры. – Это не опасно?

– Какая тут опасность? – спокойно пожала плечами Любовь Ивановна, которая тоже явно мало что понимала из нашей беседы. – Сначала мне нужно снять с человека все мерки, записать все размеры, так что в любом случае нужно прийти сюда лично.

Мы с Чельцовым переглянулись. Затащить сюда Мышкину лично и заставить её снимать мерки будет делом совершенно невозможным. Бабушки отпускали её гулять исключительно по району, и даже обманом нам вряд ли удалось бы выманить её в Люберцы.

– А потом? – с замиранием в голосе спросил я.

– Потом выбираем материал и начинаем работу, – ответила колдунья и показала нам на кучу белого тряпья за нашей спиной.

– Это… для савана? – вдруг еле слышно спросил Чельцов. – Чтобы потом труп человека в саван заворачивать??

Мне трудно даже описать замешательство, возникшее на лице колдуньи. Казалось, она испугалась нас не меньше, чем мы её.

– Какого ещё савана? Для платья! Вам ведь платье нужно?

– Нет, – поникшим голосом сказал я, начиная подозревать, что всё-таки адрес я запомнил не очень верно. – Мы по поводу сглаза и порчи, Любовь Ивановна…

– Я не Любовь Ивановна, – ещё более испуганно сказала Любовь Ивановна. – Меня зовут Татьяна. И никакой порчи я не делаю, я свадебные платья шью! Вы, что ли, адресом ошиблись, ребята?

Долгий и томительный путь домой мы проделали в гробовом молчании. Нам обоим казалось, что нас как минимум сглазили.

* * *

– Так, не забудьте – завтра идём на субботник! Явка обязательна! – провозгласила Мензурка, зайдя в класс на последнем уроке, и у всего класса вытянулись лица.

В принципе, мы ничего не имели против субботника, разве что за исключением необходимости рано вставать в выходной день. Ленинский субботник по традиции всегда проходил в одну из последних суббот апреля, ко дню рождения Владимира Ильича, в солнечный весенний день, когда весь снег, за исключением твёрдой чёрной кучи в тени трансформаторной будки, уже растаял, отцвела мать-и-мачеха, кое-где появлялись первые одуванчики, и во всём городе пахло сырой землёй и свежей травой – прекрасный запах приближения лета!

Да и сам субботник не требовал от нас существенных трудовых усилий. Это в первые послереволюционные годы рабочие во главе с Лениным разгружали какое-нибудь депо на железной дороге (всем нам была известна картина с Лениным, несущим на плече огромное полено, и неизменным успехом на любом субботнике пользовался анекдот о том, как Владимир Ильич спрашивает Дзержинского: «Феликс Эдмундович, завтра субботник, где моё надувное бревно?»). А в наши годы ударный труд стране уже не требовался. Мы надевали самые старые, изношенные вещи («Всё равно выкидывать» – приговаривали наши мамы), напяливали резиновые сапоги и направлялись к десяти утра в школу. Потом часов до двенадцати мы слонялись по школьному двору или по парку и при помощи граблей собирали прелые прошлогодние листья в огромные чёрные мешки. Разумеется, только первые два мешка шли хорошо, а потом мы скидывали куртки и начинали дурачиться: кидаться друг в друга охапками коричневых листьев, играть в салки, драться на мечах, которые тут же мастерили из веток, или даже на граблях. Девочки принимались плести венки из одуванчиков либо собирать букеты из не успевших пожухнуть под снегом кленовых листьев. Учителя, непривычно для нас одетые в рейтузы и телогрейки, тоже расслаблялись и, лениво прикрикивая нам «Дети, угомонитесь!», усаживались на пикник на солнышке, достав из рюкзаков бутерброды и чай в термосе.

В этом году от директора школы, по совместительству нашей преподавательницы по английскому Татьяны Николаевны поступила важная задача: помимо уборки листьев посадить вдоль школьного забора саженцы молодых тополей. Завуч Ирина Генриховна самолично принесла нам эти саженцы в количестве десяти штук, рассказала давно всем известную историю о том, что каждый человек за свою жизнь должен посадить дерево, после чего саженцы были извлечены из пакетов и аккуратно разложены на земле, а сама Ирина Генриховна отправилась пить чай в кружок педагогов. Предполагалось, что вот сейчас мы уберём все старые листья и начнём посадку тополей, для чего был приготовлен инвентарь: три лопаты и огромная железная лейка.

Мы с Чельцовым довольно быстро потеряли интерес к сбору листьев в мешки. Один мешок мы осилили, но затем Чельцов объявил, что у него есть идея получше. Надо собрать листья в огромную кучу, вот что надо сделать. Он не придумал, что с этой кучей делать дальше, но никто и не спрашивал – все пацаны с энтузиазмом принялись носить нам охапки листьев. Когда куча действительно приобрела характер огромной, Чельцов сказал, что сейчас мы все будем в неё прыгать. Некоторое время мы с большим увлечением и дикими звуками прыгали, но потом Сафроненко нечаянно прыгнул на Кулакова и едва не сломал тому руку, вызвав дикие вопли. После чего, услышав со стороны учительского пикника ленивое: «Ну что, Сафроненко, допрыгался?» – мы решили нашу огромную кучу листьев поджечь. К сожалению, и этой задумке не было суждено реализоваться. Хотя мы сумели выпросить спички у какого-то курившего на скамейке старичка, листья горели плохо, только дымили, выедая нам глаза и пропитывая всю нашу одежду стойким запахом копоти. Тогда спички у нас отобрал физрук Анатолий Семёнович, и мы совсем загрустили. К тому же он сказал, что за попытку поджога школьного двора он бы нас всех с удовольствием выдрал, и эта мысль вывела нас на дискуссию о телесных наказаниях в школе.

– Раньше, до революции, учеников гимназии палкой драли каждый день, – сообщил нам Гогулин то, что мы и без него знали прекрасно.

– Не палкой, а розгами, – возразил Гуцул.

– Розгами пороли, а не драли, – сказал Гогулин с таким видом, будто застал эти мрачные дореволюционные времена.

– А что такое розги вообще? – спросил его Кулаков.

– Ну прутья, – ответил Гогулин. – Ветка такая тонкая.

– Типа вот этой, – подтвердил Чельцов, поднимая с земли небольшую ветку с несколькими молодыми почками. Ветка заканчивалась корешком, который Чельцов тут же оторвал и отшвырнул в сторону. – Такой по спине ударишь – мало не покажется. Можно до крови.

– Ну уж конечно!