Мария - Мария Панфиловна Сосновских

– Ой, баушка, всяко приходится, больше пешком, чем на лошади, да чё уж! Ну а ты как тут живёшь? Как здоровье? Колхоз не обижает тебя?

– Да нет, живу помаленьку – чамодею![136] Дров-то мне ишо с осени привезли, а намеднись солому корове.

– Соседи, может, где помогут, если не заможешь?

– Кто, энти? – и Першиха указала сухим старческим пальцем в сторону дома Павлы. – Нет! – коротко ответила бабка, достала из загнётки угольков и положила их в трубу самовара. – Чаишку хоть изопьём, заодно и согреешься.

Бабка была совсем одинока и радовалась каждому гостю, поговорить она страшно любила. Самовар зашумел. Хозяйка оживилась:

– Будь у меня сын или кто другой, то они бы не так ко мне относились. А то чё я, одна! Старуха! Кого боле обижать, как не меня? Небось к тем-то соседям не лезут? Семнадцать годков рядом живём. Пока я была моложе да в силе, дак и мне не досажали, а теперь чё уж? От Павлы доброго слова не услышишь, всё шипит на меня, как змея. Эвон позавчера три полосы половиков намыла. Сам Мирон на реку таскал, выполоскали, всё чистоту-то наводит. Нет чтобы в ограду половики-то повесить, дак нет же, на мой межник, а он и так вот-вот завалится. Ходит, как гусыня, по огороду, черпает снег в пимы, а всё равно вешат. Я вышла во двор да спросила у нее, чё её приспичило зимой-то половики стирать. Дак она на меня так посмотрела, убить была готова! Взъярилась, как собака, што я ей указываю.

С придурью оне какие-то, – категорично заявила старуха, – взять в прошлом годе, овощну яму свою закопали, а как без ямы-то? Гляжу, весной уж новую копают, и валят, валят, ироды, землю к моей конюшне. Мне, конечно, нелюбо стало. Подошла к Мирону, к мужу-то её, поинтересоваться – пошто яму-то закопали? Вить новёхонька была. Тут откуда ни возьмись Павла вытряслась и давай кричать: «Вот выкопали и тебя не спросили. Указчица! Вечно везде суёшься! Прости бог, без тебя и в пригон по нужде не сходишь, всё доглядишь!»

А чё я доглядываю? Я сроду к ней даже в дом-то не захожу. Недобрая она, с нечистой силой знается. Её вить в деревне никто корову подоить не попросит. Враз молоко пропадёт, и корова домой ходить не будет. А уж если начнет злиться на кого – берегись. И килу, и говоруху, и резучку посадит, и хомут наденет. Злая она!

– А ты, баушка, не видела вечером в понедельник, Капитолина к соседям твоим не заходила?

– Нет, батюшко, не видела, врать не стану, до того почти кажной день забегала, как идёт из Харловой из лавки, так перво-наперво к Павле и обязательно чё-то несёт.

«Вот так бабка! Вот так соседка! Да это просто какой-то кладезь ценной информации! – Чувашев был чрезвычайно доволен состоявшимся разговором с Першихой. – Ведь она даже не подозревает, какие нужные для дела сведения мне сообщила! Что же делать дальше? Кольцо сужается, но пока это только слова, а нужны улики и факты.

Уже поздно! Пожалуй, пойду отдыхать, а завтра вызову участкового инспектора, довольно ему отсиживаться в Харловой».

– Георгий Михайлович! – окликнул следователя Савотя. – Я тебя давно ищу. Где был? Идём со мной на конный. Я покажу кое-чё.

– Ну пошли, – заинтересованно произнес Чувашев, мгновенно забыв об отдыхе.

– Бери фонарь, – сунул дед лампу в руки следователя. – Вот, смотри, сани. Оне были исправны. Я сам за всем слежу и ремонтирую. Бабы утром, темно ещё было, запрягли их, поехали в Харлову, приезжают и ругаются: «Дедко, ты чё нам худые сани дал. На первом же ухабе доска выпала, потом другая, затем смотрим, и третья вылезает. Подобрали мы доски, положили сено на них, а они как тряхнёт, так и начинают выпадывать. Только и помучились за дорогу-то». Чё за притча, думаю, пошто днище проваливается? Поглядел хорошенько. Мать честная! Старое-то днище выдрано и брошены доски разной длины. Одна старая и даже в коровьем навозе, другая совсем новая, но короче, третья тоже ни к селу ни к городу. А раз они просто брошены наспех, то и при езде начинают ёндать[137] и проваливаются. Ну, я их подремонтировал, а потом уж смекнул, не на этих ли санях те двое – баба да мужик – ехали?

А сёдни днём Михайло Княжев рукавицу Мирона на дороге нашёл. И знашь где? В Теплушинском конце вытаяла. Михайло в контору принёс и сразу так: «Мирон, ставь бутылку, я твою вачегу[138] нашёл!» Мирон побелел весь, аж губы затряслись, стал отрицать, што не его. Ну Михайло со смехом и говорит: «Как не твоя! Плотничали, поди-ко, вместе, я твои вачеги запомнил лучше своих. Всё завидовал, вот бы мне такие-то! Нашёл бы обе, не отдал бы». Смех-то смехом, а Мирону-то, видать, не до смеха, здорово перетрухнул. Не взял он вачегу, так в конторе на окне и осталась.

«Допросить Мирона или подождать? – размышлял Чувашев. – А вдруг потороплюсь и испорчу всё дело? Веских-то улик пока нет».

Утром, тщательно осмотрев днище саней, следователь пригласил плотника Михаила Кряжева.

– Я слышал, что вы работали вместе с Вагановым Мироном в плотницкой бригаде, пилорамы у вас своей нет. Следовательно, вы пиломатериал возили из Харловой. Не видел ли ты у кого-нибудь вот такие обрезки?

– Как же помню, помню. Мы выписывали их по кубометру: я, Мирон и Попов Иван. Я палисадник огородил. Попов вроде клетки для кроликов делал, а у Мирона под крышей чичас дополна их. А чё, товарищ следователь, нельзя, чё ли, их выписывать было? Обрезки ведь.

– Можно. Отчего же нельзя? Вы же их не украли, – усмехнулся Чувашев и одобрительно похлопал Михаила по плечу.

После разговора с плотником Чувашев вместе с участковым уполномоченным Смирновым отправились в Теплушинский конец проверить покосившийся от старости брошенный дом, хозяева которого давно уже умерли от болезней и голода.

Чувашев поднялся на полусгнившее крыльцо и осторожно тронул дужку ржавого, позеленевшего от времени замка. Замок тут же раскрылся, он был просто для вида вставлен в петли.

Зашли в сени. Всюду толстый слой пыли, в углах паутина. На пыльном полу видны следы. Открыли покосившуюся дверь. Так как дом сильно осел, дверь открылась с трудом, но затем захлопывалась сама, подталкивая в спину вошедшего.

В доме царило жуткое запустение. На лавке лежали какие-то истлевшие и догнивающие тряпки, черепки, у печи – охапка изгнившего, покрытого мхом хвороста. Растрескавшееся чёрное цело[139] русской печи без заслонки