Мария - Мария Панфиловна Сосновских

У Янко есть приёмная дочь Ганка. Она, как начала себя помнить, никогда не ела досыта. Вечно грязная, вшивая, с расколовшимися пятками, босая, Ганка ходила со старой цыганкой по селениям, выпрашивая милостыню.

– Убирайтесь из нашей деревни! – кричали мальчишки, швыряя в нищенок-цыганок камнями.

– Ты гаджо![143] Ты не наша! – говорили Ганке, когда она с подаянием возвращалась в табор.

– Нет нашему табору удачи ни в чём с тех пор, как появилась кацапка[144], а Янко с Дарой стали совсем нищими, – судачили между собой старухи.

Ганка, чувствуя себя чужой в таборе, всеми силами старалась узнать о себе правду, кто она и откуда? «Тебя откуда-то Дара принесла, а более ничего не знаю», – обмолвилась одна из цыганок.

Когда Ганке было лет восемь, слёг старый Янко. Проболев с неделю, умер. Похоронили его в степи, оставив небольшой холмик, который тут же занесло снегом.

Цыгане с покойниками не церемонятся – могила твоя будет там, где проходил табор; в поле, в овраге или просто у просёлочной дороги.

Дара с трудом пережила смерть мужа, и теперь, когда не стало рядом с ней человека, который поддерживал её в сложные периоды жизни, она, стараясь отвлечься, рассказывала Ганке истории из своего нелёгкого прошлого:

– Была я ещё тогда молода, остановился наш табор в донских степях возле богатой станицы Отрадная. Ну пошли мы: кто гадать, кто просить милостыню, а кто приглядывать, где что плохо лежит. Гадала я и по руке, и на картах, всяко умела.

Иду я, смотрю, бабёшка полнёхонькое ведро сметаны несёт. Дай, говорю, хозяйка, чуток детишкам моим, вон у тебя её сколь много, Бог-то за доброе дело завсегда вознаградит. А ей что-то не поглянись, и она как заорёт: «Ах ты ведьма! Цыганское отродье, да ты ещё Бога поганишь своим грязным ртом, да вас саблей порубать всех следует!» Не потерпев такого, я скорчила страшную рожу и выпалила ей в ответ, что она сама ведьма, и пригрозила, что век меня помнить будет!

Вечером я вернулась в табор, развела костерок и стала кашу варить. Смотрю, батюшки, бегут к нашему становищу мужики-станичники, лица безумные, в руках вилы да колья, а впереди всех та зловредная баба. «Вот она, змеюка подколодная, ведьма, которая у моей коровы молоко отняла! Бейте её!»

До смерти бы убили, да подоспели наши, отобрали. В лицо сапогами пинали. Долго я лежала после этих побоев, глаз вытек и зубов передних лишилась. А без зубов и глаза в нашем деле никак нельзя. Надо, чтоб у знахарки обязательно зубы в порядке были. Вот, бывало, моя матушка раньше ох и знающая была, грамотная – она и бурю, и град могла наслать, и мор любой. Все перед ней трепетали. Колдовские книги от неё остались. Да я грамоты не разумею. Вырастешь – это после всё тебе. И научу тебя кое-чему, а ты мою старость призришь.

– Матушка, скажи правду, кто я? – осмелилась спросить Ганка, видя, что Дара в хорошем настроении. – Откуда? Кто мои родители? В таборе меня не любят, обзывают, говорят, что из-за меня все беды и несчастья.

– Подбросили тебя, деточка, к нашему шатру, а кто – не знаю. Далеко это отсюда было, уж и место не припомню теперь.

– А в таборе старухи говорят, что ты меня принесла откуда-то?

– Пустое, деточка, брешут они, – смутилась Дара. – Откуда же нести-то было? Ты у самой дороги лежала, завёрнутая в одеяльце, а кто положил, один бог ведает. Там поблизости село большое было, в другую сторону хутор, а в какой губернии, я уж запамятовала, – закончила разговор старая цыганка и, пытаясь отвлечь девочку от дурных, по мнению Дары, мыслей, сунула ей в руки старую ветхую книгу.

Ганка открыла увесистый фолиант и мельком пролистала изъеденные временем листы. От книги веяло какой-то тайной. «Может, изучив её, я узнаю, кто мои настоящие родители? Как жаль, что я не умею читать», – искренне пожалела девочка.

Смерть Янко открыла череду новых нескончаемых бед – сначала пала от бескормицы лошадь, а потом старую Дару разбил паралич.

Чтобы как-то свести концы с концами, Дара выпросила лошадь у пожилого вдовца, пообещав ему, что шестнадцатилетняя Ганка выйдет за него замуж.

Ганка, узнав о том, что мать поменяла её на какую-то лошадь, решила бежать из ненавистного табора. Она осторожно вытащила из-под изголовья Дары мешок с книгами и улизнула в лес. Всю ночь она шла по просёлочным дорогам и только с рассветом, вконец измученная, зарылась в стог сена. Больше всего она боялась погони. В таборе законы суровы – за побег могут убить.

Питаясь зерном пшеницы из колосков, ягодами, через три дня Ганка вышла к деревне и нанялась в работницы, а спустя месяц с гуртовщиками скота отправилась в уездный городишко Оса. От своих попутчиков она многое узнала о Зауралье, где не было крепостного права и люди жили вольно. Сейчас, среди русских, она звала себя Анной, говорила, что сирота, без роду и племени.

В середине зимы Анка пришла в Ирбит. Здесь ей по-своему повезло. Встретившись с конокрадами, она полюбила симпатичного и весёлого парня Ивана. Выросшая среди цыган, она хорошо знала повадки и норов лошадей, благодаря чему быстро стала своим человеком среди конокрадов, их наводчиком и помощником.

Через два года она вышла за Ивана замуж и уехала на Куликовские хутора. За это время Анна выучила грамоту и прочитала старые книги, которые украла у Дары. Изучив их, она, конечно, не узнала, кто её родители, но получила зачатки древних оккультных знаний.

«Куликовские бабы – колдуньи, а мужики – конокрады, воры и разбойники», – говорили люди о жителях хутора. Дурная слава далеко разносилась по деревням и сёлам.

Если кому случалось ехать из города с ярмарки и просто с базара с покупками, говорили так: «Не хвались раньше времени, что благополучно Ерзовскую гору проехал, ещё Кулики впереди да Устинов лог. В тех местах многих путников подорожники[145] грабанули».

Незаметно для себя босоногая мечтательница Ганка, которую в детстве доводили до слёз сверстники, превратилась в знаменитую куликовскую колдунью. Местные жители её ненавидели и боялись.

Анюша-знатка занималась разной ворожбой: присухами, могла посадить говоруху, надеть хомут или напустить резучку, а то и поселить в неугодного ей человека столько бесов, что человек мучился до самой своей смерти, не приходя в ум. Бесы до того корёжили и