Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

А что более всего поражало, так это с какой легкостью и безропотностью подчинялись ему солдаты. Пиччинино, сбежавшему после осады Вероны, удалось организовать своих людей, и за одну только ночь они выстроили мост из лодок, который связал берега реки Адидже. Так что при необходимости капитан смог бы обеспечить себе пути отхода или дождаться подкрепления и пополнения запасов.

А сейчас он устроил кровавую бойню венецианским морякам, которые из-за образовавшихся на поверхности реки ледяных торосов оказались в положении живых мишеней. У галеонов, застрявших ниже по течению и лишенных возможности маневрировать, не было никаких шансов обеспечить своим солдатам прикрытие огнем, используя пушки, дальности которых не хватало даже на то, чтобы царапнуть противника. Удача? Однако, как известно, удача улыбается смелым. А Пиччинино смелости было не занимать. Он не прятался за чужими спинами и храбро бросался в атаку, глядя смерти в лицо. И его солдаты шли за ним, получая после нередко случавшихся набегов богатую добычу, которую капитан, впрочем, большей частью присваивал себе.

Стрелки беспощадно истребляли находившихся в лодках моряков, поливая их свинцом из своих ружей; с теми, кто уже высадился на берег Адидже, Пиччинино намеревался покончить с помощью кавалерии. И хотя он отдал приказ оставить некоторых венецианцев в живых, холодные воды реки уже алели от крови.

Райнхардт услышал свист пролетевшей рядом стрелы. Атаковал лучника, пытавшегося застать его врасплох, отрубив ему шпагой руку, в которой тот держал лук. Из культи фонтаном брызнула кровь. Венецианец издал отчаянный крик. Шварц продолжил скакать. Потом резко натянул поводья и остановил коня. Тот встал на дыбы, перебирая передними ногами в воздухе. А едва его копыта вновь коснулись болотистой земли речного берега, Шварц повернул назад и снова пустил коня галопом.

Венецианец, зажимая левой рукой культю, упал на колени. Увидел стремительно приближающегося всадника.

Закрыл глаза, покорно дожидаясь смерти.

Конь скакал все быстрей, и в ту минуту, когда он поравнялся с коленопреклоненным противником, Шварц взмахнул на скаку шпагой и нанес страшной силы удар, перерубив солдату шею.

Венецианец завалился вперед. Кровь из его раны смешалась с прозрачной, ледяной водой Адидже. А отовсюду неслись отчаянные стоны взывающих о помощи раненых, которые тонули в возбужденных криках жаждущих крови солдат, выступающих под знаменем с бисционом Филиппо Марии Висконти, которое устрашающе развевалось на стылом ветру холодного январского дня.

44. Архиепископ Никейский

Козимо вышел из дома ранним утром. Хотя стояли холодные зимние дни, улицы Флоренции переполняла совершенно особенная энергия. Всего неделю назад, двадцать седьмого января, из Феррары с частью свиты прибыл понтифик. День объявили нерабочим: дабы позволить всем гражданам участвовать в пышных празднествах.

Для Евгения IV речь шла не об обычном визите, а о триумфальном возвращении в город, давно уже ставший для него вторым домом. Флоренция устроила папе грандиозный прием и теперь готовилась шумно приветствовать греческую делегацию патриарха Константинопольского Иосифа II, который должен был на днях прибыть в сопровождении тридцати епископов и всего Папского двора с более чем пятью сотнями солдат. После него ожидался приезд базилевса – императора Константинопольского Иоанна VIII Палеолога.

Чтобы оказать им достойный прием, Леонардо Бруни готовил торжественную речь на греческом языке.

Однако сейчас Козимо, которому благодаря ходатайству папы удалось добиться встречи с одним из выдающихся представителей греческой церкви, уже прибывшим в город, спешил в направлении Сан-Лоренцо.

Войдя в церковь, он без промедления направился к сакристии, где покоились его отец и мать. Козимо всегда, когда представлялась оказия, приходил сюда, чтобы рассказать им о том, что его волновало, потому как только здесь чувствовал, что в состоянии удержать прошлое, которое, даже несмотря на беспощадный ход времени, он никогда не сможет забыть. Еще не так давно он боялся, что из-за неумолимого течения дней память однажды начнет слабеть. Что образы отца и матери поблекнут, станут едва различимыми. Однако сейчас Козимо мог утверждать, что этого не случилось. Он не забыл их. Ни одной черточки. И сакристия, и фамильная гробница, расположенная прямо под алтарем, играли важнейшую роль в его желании сохранить память о них.

Войдя в сакристию, Козимо обнаружил, что тот, с кем он собирался встретиться, уже ожидает его. Облик греческого иерарха поразил старшего Медичи: возможно, потому, что, готовясь увидеть утонченного интеллектуала, служителя церкви, представлял его себе совсем иначе: высоким и худым. Однако Виссарион Никейский совсем не походил на тот идеальный портрет, который нарисовал себе Козимо, – архиепископ оказался внушительного вида мужчиной: статным, мускулистым, с широкими плечами. Одежда его состояла из темной рясы, отделанной золотой вышивкой и драгоценными камнями. Подбородок скрывала густая окладистая борода, которая расходилась двумя острыми, похожими на лезвие ножа, кончиками; вспыхивающие, когда видели что-то, заслуживающее их внимания, черные глаза походили на пуговицы из оникса.

Папа Евгений IV подвел Козимо к верховному иерарху и представил его как правителя Флоренции, человека образованного и мецената, подчеркнув, насколько щедр его вклад в то, что собор состоится в одном из самых прекрасных городов мира.

Для Медичи греческий священнослужитель являл собой одного из последних герольдов накопленных знаний и византийской культуры Восточной Римской империи. Виссарион Никейский приезжал в Феррару годом раньше в сопровождении кардинала Николая Кузанского. Говорили, что он сторонник так называемой партии объединения – горстки истинно верующих людей, которые все еще мечтали об унии между церквями и примирении латинян и византийцев, даже несмотря на то что на их родине с этой позицией категорически не соглашались монахи и большая часть представителей греческой церкви.

Час настал. Козимо, которому показалось, что архиепископ готов пристально смотреть ему в глаза ближайшие пару часов, так и не произнеся при этом ни слова, попытался разбить лед.

Заговорил на латыни:

– Ваша милость, ваше присутствие является невероятной честью для меня и нашего скромного города. Я всей душой поддерживаю дело, о котором вы так радеете, и питаю самые искренние надежды, что сей собор поможет сблизить наши церкви.

Виссарион улыбнулся: в его глубоких черных глазах заблестели приветливые искорки.

– Мой добрый друг, – отвечал он, – я чрезвычайно рад познакомиться с человеком, поддерживающим латинян в сей унии. Признаюсь, мне горько и больно видеть, что разногласия между Римом и Византией, препятствующие объединению наших конфессий, кажутся пока непреодолимыми.

Козимо опечалился, уловив горькие нотки в словах архиепископа Никейского. Ему захотелось узнать, что же происходит, и вместе найти – если это возможно – решение, кое позволило бы