Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

– трофеями, которыми наверняка сможете поживиться. Грабьте, насилуйте, убивайте – желаю, чтобы, заслышав ваше имя, люди дрожали от ужаса. Кое-кто некоторое время назад посоветовал мне проявлять сострадание к побежденным, однако такая стратегия не по мне: я верю в страх и вытекающее из него уважение и предпочитаю, чтобы меня боялись, нежели относились со снисхождением.

Ответ не очень-то пришелся по вкусу Пиччинино. Он надеялся вытрясти из Висконти хоть немного дукатов, а потому попытался настоять на своем.

– Разумеется, вы правы, мой господин. Однако же, с другой стороны, солдаты устали. Зима выдалась холодная, поля и реки замерзли. Я уже не говорю о несметном числе происходящих из этого трудностей: дороги находятся в таком состоянии, что перевозка припасов для войска оказывается крайне затруднительной или даже, осмелюсь сказать, вовсе невозможной. Мои люди жестоко страдают от болезней и лишений в зимних лагерях Ривьеры-ди-Сало, однако, несмотря на это, сражаются, препятствуя продвижению венецианской флотилии. Мне нужно дать им хотя бы что-то. Обеспечить весомый аргумент, ради которого имеет смысл идти вперед. К несчастью, бездействие убивает их более, чем холод. Посему прошу вас, помогите мне. В противном случае я за них не отвечаю.

Филиппо Мария недовольно фыркнул, не в силах скрыть раздражение. Его люди делались все более алчными и продолжали опустошать и так порядком истощившуюся казну. С другой стороны, он знал, что ежели кто-то и пытался удовлетворить жажду наживы военными трофеями, так это Пиччинино. И потому просьба его, по всей видимости, имела основания. И то, что положение именно такое, каким он его описал, тоже казалось правдоподобным.

Желая окончательно удостовериться в этом, Висконти обратился к Шварцу.

– И вы тоже, Райнхардт… Вы тоже подтверждаете то, что говорит мой заслуженный капитан?

Конечно, недоверие герцога к Пиччинино, который сражался под знаменами с его гербом, выглядело странным. С другой стороны, все знали, что Филиппо Мария снедаем подозрениями и страхами, что его предадут. Он уже давно жил за замками и засовами, почти что забаррикадировавшись, в крепости Порта-Джоя и покидал ее крайне редко. Подозревающий всех и вся Висконти окружил себя плотной сетью шпионов и соглядатаев, которым велел наблюдать за своими приближенными, так что временами случалось, что одни следили за другими, о чем герцог иногда пробалтывался по неосторожности. Все доносили на всех. Одним из излюбленных времяпрепровождений Висконти было, запершись в башне, вести долгие беседы со своими соглядатаями и выслушивать подробные отчеты о том, чем занимались его приближенные в то время, когда им полагалось служить своему господину. Взобраться на крутую вершину его немногих, покрытых завесой тайны предпочтений удавалось далеко не всякому, и все же каждый стремился взойти на нее, пытаясь показать себя преданнее и сговорчивее других. Именно таким Филиппо Мария более всего не доверял.

За время пребывания при дворе герцога Шварц уяснил, что наилучший способ выбраться живым из этой паутины маний и навязчивых идей – это говорить прямо и простыми словами именно то, что думаешь, поскольку сама мысль обмануть этого человека казалась ему невероятной.

– По моему мнению, ваша милость, с тем, что говорит мой капитан, дьявольски трудно поспорить. Я не припомню более суровой зимы, чем эта; и тех из наших людей, кого не ранили и не убили в последних боях венецианцы, теперь добивают холод и снег. Спору нет, они солдаты и знают, на что идут, однако вынужденное бездействие, виной чему стали неожиданно сильные заморозки, и вытекающее из этого отсутствие денег подвергают тяжкому испытанию их боевой дух. По правде говоря, я боюсь, что, несмотря на авторитет и влияние, которым пользуется капитан, значительная часть отряда может покинуть ряды вашей милости.

– Ради всего святого, Райнхардт, они всего лишь наемники, неужели мы не сумеем набрать новых! – гневно рявкнул герцог Миланский.

– Конечно, ваше превосходительство, вы совершенно правы, однако замечу, если позволите: не думайте, что найти замену – простое и само собой разумеющееся дело: с приходом новых людей правила и порядки, сложившиеся в отряде, нарушатся, и наладить их заново мне представляется затруднительным. Потому полагаю, что лучший способ, дабы получить много больше завтра, – это дать хоть что-то сегодня.

– Проклятье, будь по-вашему! Вам выдадут пять тысяч дукатов – разогнать это уныние и поднять боевой дух, но ни одним золотым больше! И учтите, снег или не снег, я желаю, чтоб вы как можно скорее выступили в направлении Вероны и Соаве: нужно прогнать из лагуны этих проклятых венецианцев. После чего ваша цель – Флоренция, все понятно? Да, вот еще, возьмите с собой Ринальдо дельи Альбицци, коли ему так не терпится покинуть сей замок! Полагаю, немного поразмяться в сражениях перед тем, как победно войти в свой город, пойдет ему только на пользу. Все понятно? А теперь вон! Все трое! – загремел на весь зал герцог, который не мог дождаться минуты, когда избавится наконец от этих трех пиявок.

Альбицци, Пиччинино и Шварц поклонились и, не осмелившись вымолвить ни слова, вышли.

Оказавшись за дверью, Шварц сразу направился в ту сторону, где находились апартаменты Лауры Риччи, а Никколо и Ринальдо, укрывшись в небольшой нише неподалеку от входа в зал, остались секретничать.

Чтобы попасть в восточное крыло, где обитала та, что стала личной отравительницей герцога, Райнхардту пришлось спуститься по лестнице и пройти через главный двор; и все это время его одолевали мрачные мысли.

С того самого дня, как их господином стал Филиппо Мария Висконти, минуты, проведенные с Лаурой, делались все более редкими и в некотором смысле горькими. Секрет, который так давно носил в себе Райнхардт и которым он ни с кем никогда не делился, казалось, вот-вот готов был сорваться с его губ.

Шварц не мог объяснить, что им двигало, не сумел бы сказать, почему именно сейчас. Возможно, причина крылась в том, что он слишком долго хранил эту тайну и, несмотря на то что не хотел в этом признаться, в самом деле дорожил Лаурой.

Как иначе объяснить то, что он, рискуя жизнью, вызволил ее из мрачной тюрьмы Поцци? Однако не понимал, почему не сбежал с ней. В некотором смысле ему казалось, что он сделался пленником того себя, каким стал. Райнхардт ненавидел ремесло наемного солдата, однако ничего другого не умел, да и, в общем-то, не вошла Лаура в его сердце настолько, чтобы он решился бросить все и посвятить себя только ей.

А может, он был всего лишь трусом?

Или же в глубине души считал, что не заслуживает счастья. Ведь то, что забыться, чувствовать себя радостным и спокойным ему удавалось только с одной-женщиной, не