Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

с папой Евгением IV направлены и на это тоже. Однако то, что тебе придется понять, любовь моя, – избежать этого столкновения не удастся. Приходит час, когда уготовленное судьбой должно свершиться, а значит, рано или поздно это произойдет – ни ты, ни я не в силах этому помешать. Потому все, о чем я тебя прошу, – еще раз набраться мужества. Не знаю, сколько понадобится времени, я уверен в одном: день этот настанет, и когда он настанет – надеюсь, ты будешь рядом.

– Как всегда, – произнесла Контессина, по пылающим щекам которой катились слезы.

Козимо обнял ее.

– Как всегда, любовь моя. Я молю простить меня. Знаю, что требую многого, однако обещаю: это в последний раз. Последнее препятствие, отделяющее нас от мира и процветания. К несчастью, судьба не всегда нам благоволила, и сам я совершил немало ошибок. Однако судьба – это и то, что человек строит для себя и для своих близких. Я чувствую: то, что вот-вот случится, положит конец выпавшим на нашу долю испытаниям, и в нашем любимом городе воцарятся наконец спокойствие и красота.

– Надеюсь, любовь моя, – в словах Контессины по-прежнему звучала неуверенность, – однако в глубине души боюсь того дня, когда свершится то, что уготовила нам судьба, потому как не всегда все идет так, мы желаем или запланировали. Скажу со всей откровенностью: надеюсь, этот день не настанет никогда.

Козимо, не говоря больше ничего, обнял ее.

– Как бы мне хотелось провести так всю мою жизнь, – с грустью в голосе произнесла Контессина, – однако сие невозможно. Обними меня крепче, любовь моя, потому как судьба еще раз собирается разлучить нас. Я чувствую.

И хотя слезы ее высохли, она прижалась к мужу и замерла в его объятиях, словно желая, чтобы это мгновение длилось вечно. Сердце ее сжималось от какого-то странного и мрачного предчувствия, однако она повторяла про себя, что не следует об этом думать и что все будет хорошо. Даже понимая, что все это не более чем самообман.

47. Признание

Она ждала его весь день. Наконец он приехал. Лето только началось, однако жара уже стояла невыносимая: палящее июньское солнце раскалило не только воздух, но и массивные каменные стены замка.

Лаура помогла Райнхардту снять покрытые пылью, смешанной с кровью и потом, доспехи. Заранее приготовила теплую, но не слишком горячую ванну: как ему нравилось.

Когда он с наслаждением погрузился в ласкающую прохладой прозрачную воду, она расстегнула платье, и теперь, обнаженная и прекрасная, стояла перед ним.

Кожа цвета корицы в красных лучах багрового солнца, проникающих через огромные окна, отливала всеми оттенками коричневого; а на стройной мускулистой ноге виднелся светлый, похожий на неровную нить шрам.

Лаура посмотрела ему в глаза и поняла: что-то в нем переменилось безвозвратно. Казалось, его снедали, точно крысы в тесной клетке, два чувства – ярость и мука; и, вероятно, даже ей не удастся успокоить его.

Она решила пойти навстречу этой боли так, как всегда поступала в жизни, – с открытым лицом.

Вошла в ванну и села рядом с ним.

Она даже не успела дотронуться до Шварца. Он не мог ждать более ни минуты, точно молчание ранило его и причиняло столь невыносимые страдания, что терпеть их не было никакой мочи. И вот теперь в один миг правда, которую он пытался забыть и которую он хранил в самых дальних уголках памяти, вырвалась наружу, сметая на пути все преграды.

Он нашел наконец в себе мужество поговорить с Лаурой, снять с души этот камень, эту постыдную ношу, которая сопровождала его все эти годы, – плата за ложь и нечестную игру, благодаря которой он надеялся выиграть партию под названием жизнь.

И вот сейчас казалось, что сам дьявол явился, чтобы предъявить наконец швейцарцу счет за эту взятую взаймы – будто украденную у кого-то – жизнь, в которой он так долго скрывал, кем является на самом деле.

Он начал рассказывать полагавшей, что догадывается о его тайне, Лауре свою историю. Однако то, что ей предстояло услышать, не могло привидеться даже в самом кошмарном сне.

Райнхардт говорил; от боли и стыда голос его срывался. Каждая произнесенная фраза становилась очередной точкой невозврата, вехой в этом путешествии в мир зла и лжи.

– Я понял, что они идут за мной по пятам. Бросился бежать, однако было слишком поздно… – Он остановился, точно, глядя в настороженные глаза Лауры, не решался продолжить.

Она смотрела на Райнхардта так, словно предчувствовала то, что он собирается произнести. В некотором смысле они оба выглядели так, будто всегда знали, что соединявшая их странная, необъяснимая магия однажды разрушится и это причинит им обоим нестерпимую боль.

– Охотиться без разрешения – конечно, было не лучшей идеей, однако я был зверски голоден, ранен после того, как угодил в засаду, и к тому же меня укусила лисица. Как она умудрилась это сделать – так и осталось для меня загадкой. Для такого маленького зверька она оказалась слишком воинственной. В общем, единственное, в чем я не сомневался, так это в том, что ее хотя и маленькие, но острые, словно клинки, зубы впились в меня. С той минуты, как это произошло, мне нездоровилось. Пару дней кружилась голова, телом овладевали странные судороги, а внутри словно разгорался адский костер – и меня пожирал его нестерпимый жар.

– Почему сейчас?.. – спросила она.

– Я не закончил. Это походило на болезнь, которая снедала и затуманивала мой разум. Не чувство вины, как нередко случается, а телесный недуг. И конечно, изорванная в клочья форма швейцарского наемника не могла наладить моего плачевного положения. Желудок вопил, требуя пищи, а я нуждался в укрытии. Вместо этого сопровождаемый разносившимися по округе криками и улюлюканьем, я, словно загнанный зверь, бежал с добытым на охоте оленем на плечах по мрачному лесу, спасаясь от охотничьих собак, которые шли по моим следам. В какой-то момент, поняв, что сил больше нет, я решил остановиться и переждать.

– Почему ты мне это рассказываешь? – Голос Лауры походил на сдавленный хрип. – Хочешь лишить меня всего?.. – Она произнесла это еле слышно, словно извиняясь, будто, если бы она говорила громче, боль стала бы еще невыносимее.

Однако что-то хуже и больнее того, что она переживала в эту минуту, трудно было бы представить. Даже при большом желании.

– Потому что хочу, чтобы ты знала, что я за человек, – продолжил Шварц. – Когда свора гончих псов показалась на опушке, один, вырвавшись вперед, бросился на меня, пытаясь вцепиться мне в горло. Я, стараясь сохранять хладнокровие, отклонился в сторону