Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

и всадил ему в грудь кинжал. Потом добил еще двумя ударами. Избавившись пинком от второго пса, я вынул из ножен шпагу и приготовился дорого продать свою шкуру. Но тут появились два вооруженных человека, очевидно лесничих, нанятых следить за неприкосновенностью земель, где я оказался, и положение мое от этого точно не стало лучше. Одежда этих двоих состояла из кожаных ярких казакк с эмблемой – шесть красных шаров на золотом фоне.

Лаура расплакалась. Мысленно вернулась в ту ночь, к мужчине с желтыми глазами. Всего за один миг она с невыносимой ясностью осознала, что вся ее жизнь была обманом и что той женщиной, коей являлась сейчас, она стала по обычной прихоти судьбы.

Однако Лаура не проронила ни слова. Да и вряд ли бы смогла это сделать. Слезы душили ее. А от всхлипываний и рыданий, сотрясающих ее, казалось, выскочит из груди сердце.

– Увидев, что один пес валяется у меня в ногах с распоротым брюхом, а другой беспрестанно скулит, ступая на сломанную лапу, они недолго думая выхватили шпаги и бросились на меня, полные решимости поквитаться. Однако все пошло не так, как они представляли себе. Когда первый клинок засвистел в воздухе, мне удалось нагнуться – как раз вовремя. Шпага со свистом рассекла воздух у меня над головой. И пока потерявший равновесие после неудачного выпада лесничий оставался с незащищенным торсом, я ударил его снизу, и каким-то чудом мой клинок попал ему прямо в живот, пронзив его насквозь. Первый лесничий, выронив шпагу, рухнул на колени. Второй, увидев, как обернулось дело, ненадолго замешкался, и это секундное промедление ему дорого обошлось. Не теряя времени, я воткнул кинжал ему в ногу, буквально пригвоздив к земле. Раздался глухой звук, потом крик. Не дожидаясь, пока лесничий придет в себя, я перерезал ему шпагой горло. Жалобно поскуливавшие гончие отступили, испугавшись внезапного и безудержного приступа обуявшей меня ярости. Не медля ни секунды, я снял казакку со второго убитого и надел ее. Взял и его сапоги. А порывшись в их сумках, нашел с десяток флоринов.

Лауре казалось, что она умирает. Она до последнего надеялась, что Шварц не произнесет эти слова, однако это случилось.

Она медленно вышла из большой ванны. От одной лишь мысли о том, чтобы находиться рядом с ним в эту минуту, ее едва не выворачивало наизнанку. Лаура не винила Райнхардта, однако справиться с естественным чувством отвращения, которое ее тело диктовало прежде, чем его осознавал разум, ей не удавалось.

Шварц казался далеким, неспособным остановить рвущийся из него поток слов, которые ранили больнее тысячи шпаг.

– Усталый, измученный, я взвалил на плечи оленя и пустился прочь от того места; бежал до тех пор, пока, обессилев, не рухнул у входа в какой-то грот. Я заполз внутрь и провалился в забытье. Не знаю, сколько я находился в горячечном бреду. Когда понял, что в состоянии удержаться хотя бы на коленях, я разжег огонь, разделал оленя, поджарил кусок мяса и съел. Почувствовал я себя лучше к концу, наверное, – согласно моим приблизительным подсчетам, – третьего дня; хотя галлюцинации и судороги так и не прекратились. Глаза горели. Когда мне наконец показалось, что смогу держаться на ногах, я выполз из грота. Положил в мешок немного мяса и пустился в дорогу. Я чувствовал, как внутри пылает, пожирая меня, нестерпимый огонь, а неутолимая жажда иссушает каждую клеточку, причиняя почти что телесную боль. Я должен был дать выход этому дьявольскому пламени. Однако не знал как. Еще накануне, очнувшись от забытья, я ощутил это острое, неудержимое желание. Выйдя из леса, я очутился на дороге и брел по ней, пока не увидел вдалеке повозку. Вечерело. Подойдя ближе, я обнаружил двух распряженных, стреноженных лошадей. Хозяин, верно, находился далеко. Я забрался в повозку. Хотел найти какую-нибудь одежду, чтобы заменить изорванную и слишком броскую казакку. В этой повозке я увидел невероятной красоты девушку с черными волосами и зелеными глазами. То, что случилось потом… тебе слишком хорошо известно. На твоем теле до сих пор есть отметины.

Лаура не произнесла ни слова. Она окаменела. Посмотрела на Шварца в последний раз и ощутила, как кольнуло в сердце. И горечь – едкую, жгучую, наполнявшую душу.

Слезы высохли, и она испытывала лишь неописуемое, безмерное чувство пустоты.

Молчала, избегая смотреть в его сторону.

Швейцарец вышел из ванны; Лаура слышала, как он вытирается, надевает одежду.

– Уходи, – ровным голосом произнесла она, – и никогда больше не пытайся искать встречи со мной. Если вдруг случайно встретишь меня снова – лучше не смотри в мою сторону, потому как я не могу поручиться, что не убью тебя.

Он так и сделает.

Никогда больше не увидит ее.

Июнь 1440

48. Сражение близится

Контессина заметила, как он устал.

И хуже того: ей показалось, что он подавлен.

Да, Козимо ласково смотрел на нее и улыбался – как делал всегда, когда хотел успокоить ее, – однако на этот раз она чувствовала, что опасность поджидает их у дверей: она совсем рядом и так велика, что способна смести их, разрушить их жизни. Война с Миланом могла стать действительно фатальной. Контессину охватило мрачное предчувствие.

– Поклянись мне, что вернешься, – со слезами на глазах обратилась к мужу. – Не было никакой нужды ввязываться в эту войну! Зачем ты это сделал? Почему вы с Лоренцо хотите снова причинить нам боль? Неужели мы недостаточно страдали, находясь в разлуке, когда вас изгнали из Флоренции? А когда ты находился в Альбергетто, полагаешь, знать, что ты в руках врагов, в шаге от смерти, – этого недостаточно? Почему Медичи должны всегда испытывать судьбу? Или нет – не испытывать, а, как ты сказал, пытаться, порой безуспешно, направлять ее туда, куда им хочется?

Вопросы, вопросы… Они срывались с губ Контессины, точно грозное, неуправляемое войско: бурный, стремительный поток «почему» и «зачем», которые шли из глубин ее исстрадавшейся души и требовали объяснений этому новому испытанию, к которому ее вынуждали. Конечно, сомнений нет: она будет в молитвах и посте ждать мужа и просить Господа быть с ним милостивым. Однако почему их жизнь всегда должна висеть на волоске, который к тому же, казалось, вот-вот готов оборваться.

Однако Контессина понимала: Козимо не остановить. Не в этот раз. Не после того, что случилось за последние десять лет. Разве мог он оставить безнаказанной очередную – она уже сбилась со счета которую – попытку Ринальдо дельи Альбицци захватить Флоренцию?

Козимо будет воевать.