Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Однако столь жестокой была эта внутренняя борьба между необходимостью поделиться и страхом ранить Лауру, что Шварц рвался в бой и искал сражений с одной лишь целью – иметь достойный предлог, чтобы не встречаться с ней или делать это как можно реже, несмотря на то что сердце его кровоточило. И все же не мог позволить, чтобы мучительный секрет, хранящийся в самом потаенном уголке его души, причинил ей страдания. Думал, ему удалось стереть из памяти те страшные воспоминания, однако спустя годы – может, из-за особенной жестокости последних сражений – они вдруг вновь нахлынули: острые и болезненные, извлекая из небытия все, что казалось давно похороненным; прошлое, словно призрак, неотступно преследовало его, не давая покоя его израненной душе.

Дни Шварца теперь сделались мрачными и однообразными, встречи с Лаурой – все более редкими; минуты поблекшей страсти превратились в тоскливое ожидание неизбежного конца.

В некотором смысле ему казалось, что коварное время просто выжидало, готовило объяснение, которое рано или поздно должно было меж ними произойти. Может, даже нынче вечером.

С того самого дня, когда Лаура прибыла ко двору Висконти и узнала, какое будущее ее ожидает, она безропотно приняла то, что уготовила ей жизнь; да и, собственно говоря, новостью это для нее не являлось. Но вопреки всему – делавшимся все мрачней и безрадостней будням, тягостным ожиданиям редких минут близости – со временем она стала нуждаться в Райнхардте, как в воздухе.

Теперь, когда они встречались, та его буйная часть, которую ему и раньше с трудом удавалось сдерживать, вырывалась наружу: точно так, как в ту ночь, много лет назад.

Терзаемый этими невеселыми мыслями Шварц, так и не дойдя до апартаментов Лауры, решил все же отложить разговор. Повидает ее в следующий раз. Он не готов.

А будет ли когда-нибудь?

Во всяком случае, то, что ему придется это сделать, сомнений не вызывало.

Однако не сегодня.

И, точно ухватившись за спасительную соломинку, Райнхардт повернул назад.

Он отправится к своим солдатам и похоронит мрачные мысли под ледяной коркой, покрывшей поле, где разбит их лагерь.

Июль 1439

46. Объединение церквей

В соборе яблоку было негде упасть. Справа – католические кардиналы и епископы, слева – состоящее из архиереев и монахов высшее духовенство греческой церкви. И те и другие в длинных облачениях: красные с золотом у первых и черные с серебром у вторых.

На главном алтаре в парадном одеянии стоял понтифик Евгений IV. Перед ним лежал написанный на тончайшем пергаменте текст, провозглашающий примирение и унию двух церквей – западной и восточной.

Рядом с папой, под сводом величественного купола Брунеллески, находился кардинал Джулиано Чезарини: он зачитывал составленный по общему согласию и одобрению декрет, где провозглашалось воссоединение церквей и скреплялся союз, который открывал дверь политическим и даже военным соглашениям, направленным на защиту христианского мира от османов, и намеревался разрушить последние преграды, разделяющие Византию и западные королевства.

Козимо обратился в слух. Он сидел на одном из первых рядов: ему в виде неслыханного исключения позволили присутствовать на этой торжественной церемонии.

Слова декрета являлись плодом горячих обсуждений и жарких споров, длившихся только во Флоренции многие месяцы, не говоря уже о годах, проведенных в бесконечных дебатах сначала в Базеле, а потом Ферраре; всем, кто присутствовал в соборе, они казались живительным бальзамом, проливающимся на их сердца.

– Греки утверждают: говоря о том, что Святой Дух исходит от Отца, они не имели намерения исключать Сына; латиняне, с другой стороны, подтвердили, что, заявляя, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына, они никоим образом не хотели исключить то, что Отец есть исток и начало всякой божественности, а следовательно, и Сына и Святого Духа; и также не считают, что существуют два начала или два исхождения. Едино начало и едино исхождение Святого Духа. Следовательно, отсюда проистекает единый и неизменный смысл истины, а посему следствием вышесказанного является ясная и неоспоримая формула святого и угодного Богу союза.

Ни от кого не ускользнула значимость сказанного. И тем более от Козимо, который осознавал его истинную важность и глубинный смысл, особенно в свете того, что поверил ему месяцем ранее Виссарион Никейский.

В голове Козимо обретал формы план – настолько грандиозный, что он боялся признаться в этом самому себе, – даже если, слушая эти слова, чувствовал, что все задуманное может стать явью.

Знал, что на нем лежит большая ответственность. Знал, что теперь ожидания высоки. Никому прежде не удавалось достичь подобных заоблачных высот. И все же антигерцогская лига имела все шансы стать светской институцией, гарантирующей, как гласил зачитанный Декрет, святой и угодный Богу союз.

А вдруг он, Козимо, всего лишь безумец-идеалист? Лоренцо, который и в эту минуту находился с ним рядом, казалось, придерживался другого мнения. Он много раз не упускал случая подчеркнуть, что этот союз являлся настолько хрупким, что развалился бы при первом порыве ветра.

И все-таки, насколько было известно Козимо, мечтать никому и никогда не возбранялось и не приносило вреда. Напротив, именно самые невероятные и, казалось бы, несбыточные фантазии порой воплощались в головокружительные проекты.

– Во имя Святой Троицы, Отца, Сына и Святого Духа, с одобрения этого Флорентийского Вселенского собора, распоряжаемся, дабы сию догму приняли и почитали все христиане; таким образом, все должны исповедовать единоначалие, а значит, что Святой Дух всегда исходит от Отца и Сына, и что в вечности исходит от одного и от другого, как от единого начала и от единого источника; и заявляем, что утверждение святых отцов и ученых мужей – что Святой Дух исходит от Отца через Сына – стремится к трактовке, что Сын, как и Отец, – есть причина, согласно грекам, и начало, согласно латинянам, существования Святого Духа…

Слушая эти слова, Козимо закрыл глаза. Великое чудо объединения двух церквей свершилось. Теперь долгие месяцы соборных диспутов и заседаний принесут свои плоды. Улыбнулся при мысли, что такое важное событие происходит в Санта-Мария дель Фьоре.

Возможно, это чудо архитектуры станет храмом успехов и достигнутых целей. Еще несколько мгновений он оставался с закрытыми глазами, словно убаюкивая себя последними словами, произнесенными Джулиано Чезарини.

– Верно ли то, о чем говорят?

Козимо, изучавший закладной вексель, поднял глаза.

Стоявшая перед ним Контессина потемнела в лице. Гневно нахмурила брови, крепко сжала губы – по всему казалось, что это не было простой сиюминутной вспышкой плохого настроения. Всю неделю Козимо чувствовал, что она вынашивает что-то, и – как всегда