Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

своем бывшем хозяине все самое худшее. Альбицци, отчаявшийся и разочарованный чередой поражений, пополнивших его коллекцию за последние годы, ставший неуверенным и гневливым от постоянного ожидания – с таким узник ждет заранее объявленной смертной казни, – превратился в тень того, кем был раньше. И если бы не его подлость и жестокость, почти что вызывал жалость.

И все равно они пойдут в атаку.

Несмотря на то, что все предвещало скверный исход.

Шварц скакал весь день и, по правде говоря, очень надеялся, что ему удастся хотя бы несколько часов поспать. После последнего набега на Монте-Кастелло-ди-Вибио, где отряд Никколо зверски расправился с местным населением, в ушах у Райнхардта все еще звучали душераздирающие крики, стоны раненых на улицах, вопли моливших о пощаде женщин, которых насиловали прямо на столах в разграбленных и преданных затем огню домах, плач детей. И взгляд – обезумевший и нездоровый – Альбицци, который, казалось, наслаждался, наблюдая, как пылают здания и истребляют жителей.

Солдаты угоняли даже скотину.

Однако Шварц чувствовал, что Никколо по-прежнему оставался недовольным, словно ему никак не удавалось удовлетворить все свои гнусные прихоти.

Потому присутствие войска антигерцогской лиги казалось прекрасным поводом, чтобы утолить его неукротимое желание проливать кровь, и отличной причиной пойти в атаку прямо на следующий день. Потому как, судя по всему, дерзкая и неуемная жажда действий, свойственная Пиччинино, делалась все неукротимее там, где задача усложнялась.

– Мой дорогой Райнхардт, – произнес капитан, демонстрируя острые, похожие из-за своих размеров на звериные, клыки, которые не могли скрыть даже его густые темные усы, – завтра я намерен атаковать Ангьяри, рассчитываю как следует поживиться и увезти с собой много трофеев. Кроме того, герцог полагает, что Ангьяри станет дверью, которая откроет нам путь во Флоренцию. Признаюсь, первый раз его соображения видятся мне разумными и безупречными. А посему мы так и поступим. Отряд в атаку поведешь ты. Сделаем вид, что наше войско возвращается в Романью, однако, добравшись до Понте делле Форке, разделимся: легкая кавалерия, отвлекая внимание, продолжит следовать по дороге на Читерну, ты же, во главе тяжелой кавалерии и пехоты, переправишься через реку и нападешь на Ангьяри, застав тем самым врасплох войска антигерцогской лиги.

«Однако какая замечательная новость», – подумал Шварц. Глубоко вздохнул.

– Знаю, ты предпочел бы что-нибудь попроще, однако в шатре тебя ожидает сюрприз. В качестве частичного вознаграждения за то, о чем я тебя прошу. И коли я не ошибаюсь, думаю, что по большому счету он для тебя самый желанный.

– Я так понимаю, Ринальдо дельи Альбицци и остальные синьоры, разодевшись в пух и прах, будут дожидаться исхода битвы на безопасном расстоянии.

– Ты все правильно понимаешь.

– И, как я опять же понимаю, приказы не обсуждаются.

– Твоя прозорливость уступает только твоему мужеству.

– Тогда, раз ничего нельзя изменить, я бы позволил себе выспаться.

– Дай отдых телу. Мы выступаем сразу, как взойдет солнце. Я намереваюсь атаковать в самое жаркое время дня, когда солнце в зените, – этого противник меньше всего ожидает. Только умалишенный отважится напасть в этот час.

– Да уж, – коротко ответил Шварц, смирившийся с тем, что его капитан не отступит от принятого решения, и направился к шатрам.

Разумеется, он догадался, кто его ожидает, и в глубине души испытал страх. Перед самим собой и, разумеется, перед своей трусостью. Он безвозвратно разрушил жизнь Лауры, которую эта самая жизнь и так не баловала, не пожалев от щедрот своих разве что лжи и жестокости. И главной причиной тому являлся он.

Эти тягостные мысли, неотступно преследовавшие в последнее время Шварца, стали настоящим наваждением; швейцарцу даже пришло в голову, что они добьют его во время сражения, если, конечно, солдатам лиги не удастся сделать это раньше.

Потому решил, что не готов сейчас встретиться с Лаурой. Ведь, конечно же, именно она ожидала его в палатке – Райнхардт в этом не сомневался.

И ненавидел себя.

Собрав в кулак всю свою волю, развернулся и пошел в другую сторону. Направился на заброшенный сеновал. Там он отдохнет, и мрачные мысли не будут его тревожить.

Если ему удастся выжить в сражении, Лаура сможет высказать ему все, что пожелает, или, если сочтет такой исход справедливым, даже убить его. А против того, что это казалось справедливым, возразить было нечего. Однако сейчас думать ему надлежит лишь о том, как спасти свою шкуру.

Завтра будет бойня, и ему понадобятся все силы, чтобы выстоять до конца.

49. Понте делле Форке

С высоты городских стен, окружавших Ангьяри, Козимо наблюдал за раскинувшейся у подножия холма равниной. Было что-то противоестественное в необычайной тишине этого знойного утра. Слишком спокойного, слишком безмятежного. Едва первые лучи рассветного летнего солнца окрасили горизонт золотисто-розовым светом, Сансеполкро забурлил, наполнился гулом и звоном металла – словно кто-то расшевелил осиное гнездо. Потом, словно убаюканные покойной неподвижностью природы и застывшие под тяжестью зноя, все звуки стихли.

Козимо даже сказал об этом Лоренцо и Людовико Мочениго, и, конечно, Микелетто Аттендоло и двоюродному брату Бернадетто Медичи. Разумеется, он не рискнул бы утверждать наверняка, однако готов был поставить сто к одному, что этот хитрый лис Пиччинино что-то замышляет. Слава отчаянного головореза и авантюриста, вечно играющего судьбой в кошки-мышки, не просто шла впереди миланского капитана – она уже давно стала притчей во языцех. Потому Козимо, рассудив, что будет не лишним проявить осторожность, дабы обезопасить войска и сам городок Ангьяри, решил отправиться вместе с несколькими сотнями своих людей к мосту Понте делле Форке.

Ангьяри и Сансеполкро разделяли протянувшиеся по меньшей мере на две мили поля, однако какое-то смутное предчувствие подсказывало Козимо, что капитан противников с помощью одной из своих уловок собирается каким-то образом сократить участок, который его пехоте и кавалерии пришлось бы пересечь, двигаясь по раскинувшемуся у подножия холма полю и находясь на виду. Старший Медичи опасался, что, если бы Пиччинино это удалось, он обеспечил бы себе эффект неожиданности и застал врасплох солдат антигерцогской лиги.

В общем, несмотря на палящее июньское солнце и изнурительную жару, Козимо приказал венецианцам выдвинуться в направлении дороги, к тому месту, где она раздваивалась: один тракт вел в Читерну, другой – прямо в Ангьяри.

Конечно, он мог ошибаться, однако предпочитал попотеть в седле и вернуться в лагерь, который разбили на склонах холма, где раскинулся Ангьяри, – нежели вдруг узнать, что, воспользовавшись их беспечностью, люди Висконти напали на лагерь и, застав врасплох их солдат, сровняли с землей город. Такое поражение позволило бы войску герцога Миланского беспрепятственно добраться до Флоренции.

Солнце стояло в зените;