Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Аттендоло, намного превосходили их численностью; миланцы разделились: некоторые переходили вброд реку, заходя с флангов, остальные вытесняли с моста последних венецианцев, сжимая их, как в тисках, в кольце из доспехов и клинков, угрожая раздавить остатки отряда.

Это было лишь вопросом времени.

И Людовико понимал, что времени у него остается мало.

– Вам более не на что надеяться, – словно читая его мысли, с вызовом произнес Шварц; в его налитых кровью глазах горел мрачный беспощадный огонь. Брызгая слюной, швейцарец занес над головой Людовико свой смертоносный цвайхендер.

Удар, еще удар. Звон клинков; одно колено на земле. Шварц почти сломил сопротивление венецианца, но тот отчаянным усилием воли попытался нанести удар.

Однако нависший над Людовико швейцарец, подставив свой меч, с легкостью парировал, а затем ответным выпадом выбил из его руки шпагу.

Она вертушкой завертелась в воздухе и воткнулась в нескольких шагах во влажную, пропитанную кровью землю, тревожно раскачиваясь из стороны в сторону, точно сколоченный на скорую руку крест.

Мочениго приготовился к смерти.

Удар не заставил себя ждать.

Козимо, пришпоривая загнанного коня, скакал к мосту. Он порядком устал. И конечно, Бернадетто Медичи и Симонетто из Кастель-Сан-Пьетро, чьи отдохнувшие лошади были полны сил, вырвались вперед. Он уже не понимал, что происходит. Солдаты лиги находились почти у Понте делле Форке. В атаку пошел авангард. Оглашая округу звоном металла, скрещивались шпаги; в яростной схватке кавалерия косила вражескую пехоту, тесня людей Асторре Манфреди.

Вокруг царил хаос. Кровь, пыль, пот…

Потом Козимо ясно и отчетливо услышал крик, от которого внутри него все словно застыло. Посмотрел в ту сторону, откуда доносился этот леденящий душу звук, который, казалось, сотрясал поле боя, точно принадлежал самому богу войны.

Его глазам предстала жуткая картина.

Он увидел Райнхардта Шварца: тот стоял, опершись одной рукой на воткнутый в землю гигантский меч.

В другой держал голову Людовико Мочениго.

Козимо не сразу осознал, что произошло.

Потом закричал.

Затем на отряды Висконти с флангов сплошным потоком обрушился дождь стрел.

И случился ад.

51. Стыд

Поток стрел извергался сплошной стеной: точно покровительствующие войне ангелы наконец дождались приказа затопить землю железной рекой.

Ничего подобного Козимо еще не доводилось видеть.

Он повернул в поисках укрытия коня.

Не было никакого смысла проявлять пустое геройство, рискуя быть нанизанным, словно дрозд, на шальную стрелу.

Смертоносные волны следовали без остановки. Они, точно Божья кара, посланная с небес, уничтожали ряды миланских солдат.

Из своего укрытия Козимо видел, как со склонов холма Ангьяри грозной тучей летели стрелы, пущенные из арбалетов генуэзских лучников; их стальные наконечники несли погибель всякому, кто оказывался у них на пути.

Лаура не отрываясь следила за полем боя. По лицу ее текли слезы. Увидела Райнхардта: он словно лев сражался в самой гуще кровавой бойни. Казалось, что вместо того, чтобы избегать смерти, он искал ее, играл с ней, дразнил, точно просил забрать его в свое царство.

Словно бы после всего случившегося именно эта костлявая старуха стала его избранницей, с которой он отчаянно стремился соединиться.

Больше, чем с кем бы то ни было. Больше, чем с ней.

Лаура надеялась, что ей удастся поговорить с Райнхардтом, что он выкроит время и они проведут последние мгновения вместе, потому как чувствовала, что вряд ли исход фатального сражения окажется для него удачным. Это было всего лишь предчувствие, она бы даже не сумела объяснить его природу, однако с необычайной ясностью и обреченностью ощущала неизбежность трагического конца. Чего-то такого, что ей хотелось бы остановить и что сейчас происходило перед ее глазами.

Она стояла, бессильно наблюдая за битвой, а внутри нее, точно ядовитый плющ, пускающий повсюду свои темные побеги, росло чувство вины, от которого делалось нестерпимо тесно в груди и перехватывало дыхание.

Узнав правду, Лаура почувствовала себя раздавленной.

Как он мог молчать все это время? А она – она любила своего мучителя и доверялась людям, которых следовало избегать. Да, конечно, Медичи не являлись невинными агнцами, однако, вне всяких сомнений, мишенью для ее мести стали по ошибке, привело к которой нелепое и в то же время трагическое стечение обстоятельств.

Однако же Райнхардт не раз приходил ей на помощь и защищал ее. В этой неласковой к ней жизни он являлся единственным человеком, принявшим ее сторону. Человеком, который поддерживал ее, находился рядом.

Он делал это из жалости? Сострадания? Сладострастия?

И хотя Лаура беспрестанно задавала себе эти вопросы, ответ она знала. Хранила его в самых потаенных уголках своего сердца. В некотором смысле она знала его всегда: между ними существовало что-то нездоровое и извращенное, незримая связь, соединяющая потерянные души – такие, как ее и Райнхардта.

И тем не менее это необъяснимое «что-то» было самым прекрасным чувством, которое немилостивая судьба решила подарить Лауре.

Меж ними пробегали даже искорки зарождающейся любви – она не сомневалась в этом; и этих мгновений ей отчаянно не хватало. И потом, даже если Райнхардта отличали невероятная жестокость и черная душа, – когда он сделал с ней то, что сделал, он был не в себе. Его вина заключалась в замалчивании, во лжи, в том, что не рассказал обо всем сразу после их знакомства. Однако разве другие мужчины, с которыми ее сводила жизнь, были лучше? Ринальдо дельи Альбицци? Палла Строцци? Филиппо Мария Висконти? А те чудовища, которые пользовались ею, как жалкой потаскухой, когда тот проклятый бродячий торговец держал ее на цепи? А правители Флоренции, которые не колеблясь подкупали всех и вся? Те, что приобретали людей, будто товар, дабы привлечь их на свою сторону. Неужели такое поведение являлось достойным? Порядочным?

Поэтому теперь Лаура раскаялась.

Раскаялась в том, что не приняла уродливую любовь Райнхардта. Раскаялась, что ненавидела человека за его страх и молчание. Раскаялась, что не могла повернуть вспять время и вернуться обратно.

Смотрела на поле битвы и чувствовала, как внутри нее, наполняя щемящей тоской сердце, растет горечь.

Всхлипнула, поняв, что своими руками пустила по ветру лучшую часть своей жизни: и не важно, сколь большой или малой она была. Ей, с которой жизнь обходилась так сурово, казалась более чем достаточной.

И вот теперь этой лучшей части нет.

И никогда более не будет.

Лаура не отрываясь смотрела, как в лучах яркого полуденного солнца сверкает сталь. Никому не удавалось спастись от беспощадного меча Райнхардта. Ее это не трогало. Пусть бы убил еще сотню или даже две. Значит, так тому и быть. Она свой выбор – бороться любыми средствами с Медичи – сделала, и сейчас Медичи пытались