Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

будут неведомы границы. Месть всего лишь отложена. Однако она падет на Медичи, как крыло демона, и, вырвав их сердца, выставит их, алые и пульсирующие, на сверкающих наконечниках копий на всеобщее обозрение – ронять капли крови.

Она поклялась в этом Райнхардту.

Она пообещала это самой себе.

Потом наконец уснула.

54. Смерть Лоренцо

Все случилось столь внезапно, что Козимо был не в силах это осознать. Меньше месяца назад они с братом сражались в Ангьяри, а теперь Лоренцо полулежал в кресле, в которое его осторожно усадили, и боролся со смертью.

Жить ему оставалось недолго.

Козимо только что приехал в Кареджи.

Вернувшись после казни Райнхардта Шварца на Виа Ларга, перед дверями палаццо он встретил служанку, поджидавшую хозяина с дурной вестью. Вид у нее был встревоженный. Она сообщила, что вся семья не так давно отбыла в Кареджи, потому как этим утром здоровье Лоренцо внезапно ухудшилось.

Не теряя ни минуты, Козимо оседлал коня и поскакал в направлении виллы, куда, желая посвятить себя наконец любимому времяпрепровождению – охоте, – решил удалиться Лоренцо.

После боли и страданий, увиденных в Ангьяри, он предпочел поселиться в Кареджи.

И вот теперь судьба нарушила его планы.

– Это несправедливо, это несправедливо… – шептала Джиневра, глядя на мужа, который с трудом мог говорить.

Лоренцо, несмотря на невыносимую жару этого проклятого Богом июля, сидел в своем кресле на балконе, с которого открывался вид на великолепный сад.

Он любил эти ухоженные дорожки, деревья с пышными кронами, цветы и потому сказал близким, что если уж подошел его смертный час, то хотел бы прежде, чем его глаза закроются, увидеть столь милый сердцу сад.

Джиневра, с полными слез глазами, обняла Козимо и подвела его к брату.

Каждое слово давалось Лоренцо с невероятным трудом. Казалось, за одну ночь он постарел лет на десять. Его прекрасные зеленые глаза сделались блеклыми, потухшими. Волосы – когда-то цвета насыщенного каштана – тронула седина.

– Дорогой брат, – произнес он, – мой час пробил. Признаюсь тебе, положа руку на сердце: не ожидал я, что случится это так скоро, однако со смирением принимаю волю Господа.

Козимо сжал его руки.

– Не говори этого даже в шутку, Лоренцо.

– Козимо, говорю тебе без лукавства, что жить мне остается считаные часы. Чувствую в груди невыносимую боль; и доктора утверждают, что солнце, которое взойдет завтра, мне уже не увидеть, потому не будем терять времени… – Лоренцо говорил тихо и медленно, стараясь беречь последние теплившиеся в нем силы, потому как хотел, чтобы меж ними не осталось ничего недосказанного. – Первое мое беспокойство – моя семья. Прошу тебя, позаботься о Джиневре и моих сыновьях – Франческо и Пьерфранческо. Никто не справится с этим лучше тебя.

– Ты знаешь, как я к ним отношусь. И всегда буду относиться так же, как к Джованни и Пьеро, – еле слышно ответил Козимо, у которого перехватило горло.

– Благодарю тебя за эти слова. Быть твоим братом я всегда почитал за честь… Я и сегодня помню, как мы вместе скакали, чтобы предупредить Никколо да Уццано… И потом… И потом, в лагере Франческо Сфорца… Помнишь?

– Конечно, конечно, помню, Лоренцо, как я могу забыть?

Брат кивнул, готовясь продолжить, будто хотел в эти последние мгновения вспомнить все, что им довелось пережить вместе. Козимо прекрасно понимал это и, чтобы Лоренцо не утомлялся, подхватил его рассказ.

Казалось, время остановилось. Жены, сыновья, внуки затаили дыхание, безмолвными свидетелями наблюдая за концом эпохи.

– А потом приговор, Альбергетто, ты собираешь войско и останавливаешься на подступах к Флоренции… – говорил Козимо. – Когда тебе сообщили, что нас высылают из нашего города. А потом Венеция, эта проклятая женщина, покушение… – Однако продолжить не смог: что-то подступило ему к горлу, перехватило дыхание. На глазах выступили слезы, потому как он чувствовал, что теряет часть своего сердца.

– Д-да… – Лоренцо, взяв Козимо за руку, прервал его: ему хотелось продолжить. – И п-потом возвращение во Флоренцию… лига, собор… Феррара, Флоренция, потом Ангьяри… – Козимо почувствовал, как рука брата, делавшаяся все слабее, пока тот силился произнести эти последние слова, упала на подлокотник. Голос стал еле слышным, едва различимым шепотом, потом наступила тишина. Глаза Лоренцо, всегда такие живые и искрящиеся, теперь застыли, как драгоценные камни, которые вдруг потеряли свой естественный блеск.

Козимо обнял его и прижал к себе.

Заплакал.

Потому как Лоренцо больше не было. Подумал, что ему будет не хватать брата – его смелости, его острого чувства справедливости, благородного сердца и душевной щедрости. Он не услышит более его уверенного и доброжелательного голоса, его взвешенных слов, смеха в дни радости, слов поддержки в трудные минуты.

И сколько ни пытался, Козимо не мог найти слова, которых от него ждали близкие: Джиневра, смотревшая на него и на Лоренцо невидящим взглядом покрасневших от слез глаз, раздавленные горем Франческо и Пьерфранческо, Контессина, Джованни, Пьеро. Ему казалось, будто слова покинули его навсегда. Подумал о том, как несправедлива смерть, пожелавшая забрать себе первым Лоренцо, младшего. Самого доброго, самого справедливого. Который никогда не строил козней и не плел интриг, чтобы получить для себя выгоду или преимущества, пользуясь положением или должностями; который никогда даже помыслить не мог о том, чтобы подсидеть других; который всегда защищался и никогда не нападал, потому как ни агрессивности, ни несдержанности не было в его натуре.

У Козимо защемило сердце. Какой в жизни смысл, если придется идти по ней без брата?

Как ему справиться без Лоренцо? Лоренцо, который был душой семьи и всегда находился рядом с близкими, в то время как он посвящал все свое время политике и занимался назначениями на важные для Республики должности. Лоренцо, который вместе с Джованни Бенчи более других развивал коммерческие дела банка, открывал новые филиалы и подыскивал для них надежных управляющих; который с первого дня заботился о том, чтобы отделения банка работали как часы. Лоренцо, который не тратил время на пустую болтовню, а думал о деле.

Козимо, подоткнув подушки, поправил тело брата и прислонил его к спинке великолепного бархатного кресла.

Подошел к близким – Джиневре, Контессине, Франческо, Джованни, Пьерфранческо и Пьеро – и обнял их всех вместе, потому как все они – его семья, и различий между ними он не делал. Теперь только он и никто другой будет заботиться о них. Конечно, Козимо обеспечил их будущее, положил много сил для достижения мира и спокойствия в родном городе, однако теперь пришло время проявлять теплоту и оберегать семейный покой, делиться опытом и слушать.

Достаточно междоусобных войн и подкупов, достаточно тайных