Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

делами банка, пришло наконец время для отдыха, чтения и таких милых его натуре философских размышлений. Козимо удалился в Кареджи, на их реставрированную Микелоццо виллу, и здесь проводил большую часть своего времени.

Для него она являлась locus amenus[62], живым воплощением памяти, потому как именно на этой вилле не стало его любимого брата, и именно в те печальные и безутешные дни Козимо решил постепенно удалиться от дел, чтобы посвятить себя близким. Однако в то же время это место было и источником отдохновения и покоя, столь необходимого человеку его возраста, который в эти дни окончательно передал бразды правления банком своему младшему сыну Джованни и почти отошел от политической жизни.

Ведь и время Козимо уже вышло.

Его заклятые враги, Ринальдо дельи Альбицци и Филиппо Мария Висконти, давно уже умерли. Самому главному соратнику, Франческо Сфорца, удалось наконец завоевать Миланское герцогство, и теперь они официально скрепили союз, который хотя и отдалил Флоренцию от Венеции, тем не менее утвердил ее в роли протагониста, имеющего еще более могущественного партнера.

Папа Евгений IV тоже покинул этот мир. Это стало тяжелым ударом для Козимо, который испытывал глубокую привязанность к понтифику. С новым папой, Николаем V, разделявшим взгляды и убеждения Альбицци и Строцци, понимания и близости не было, к тому же, по мнению Козимо, именно на нем лежала ответственность за слишком уж вялую поддержку Константина XII Палеолога, императора Византии, в борьбе с турками. А потому слова скорби, произнесенные понтификом по случаю падения Константинополя и являющие разительный контраст с реальной, почти не оказанной поддержкой, звучали особенно лицемерно и даже фальшиво.

И в свете всего этого справедливые слова Виссариона Никейского ранили еще больней.

Конечно, Константину XII не удалось заставить православную церковь провозгласить торжественно объявленную на соборе во Флоренции в 1439 году унию, и сие являлось препятствием. Однако разве могло это служить оправданием безразличного отношения нового папы, который, как теперь уже стало понятно, поставил под угрозу весь западный мир?

Тряхнув головой, словно желая прогнать невеселые мысли, Козимо подумал, что ответ на этот вопрос искать, вероятно, будут другие, потому как после стольких сражений и опасностей, после изгнаний и конфликтов для него настало время посвятить себя семье и насладиться долгожданным миром.

Он отодвинул шторы и посмотрел на великолепный сад, который начал менять свой наряд, одеваясь в золото и багрянец осенних красок.

Сад, который так любил его брат.

Это время года сродни той поре жизни, в которую он вступил. Увядающий, готовый отдавать, делиться опытом и играть с внуками. Во всяком случае, Козимо на это надеялся, потому как его мир, каким он его знал, бесконечно переменился, если не вовсе перестал существовать. И тем, что теперь более всего имело значение, являлись любовь к семье, спокойствие и процветание. Счастье по-прежнему быть рядом с Контессиной. Удовлетворение, которое давали сыновья, взявшие на себя ответственность за будущее Медичи.

Козимо гордился Джованни и, положа руку на сердце, переживал из-за Пьеро, который страдал – как и сам он – подагрой и не имел талантов к политике, а посему похвастаться ничем особенным не мог. Положение партии Медичи в городе являлось более чем прочным, однако отнести сей факт на счет выдающихся качеств Пьеро у него не повернулся бы язык.

Он посмотрел еще раз в окно на уже не такие сочные краски осеннего сада.

Его раздумья прервал звонкий голосок, который доносился из ведущего в библиотеку коридора.

Козимо не успел сделать даже шага, как дверь приоткрылась, и в проеме показалась маленькая фурия с каштановой шевелюрой.

– Дедушка, дедушка, – позвал малыш, на лице которого светилась заразительная улыбка, а в смышленых глазах сверкали озорные искорки, – наконец я тебя нашел! Куда ты запропастился?

Маленький Лоренцо устремил на Козимо пытливый, не по годам взрослый и внимательный взгляд – разве можно что-нибудь утаить от этого любознательного озорника, способного, казалось, уловить малейшие перемены в настроении деда, ускользающие порой даже от людей опытных и умудренных жизнью.

Он улыбнулся. Вот почему, несмотря ни на что, ему следовало благословлять своего сына Пьеро: именно он подарил Козимо этого удивительного, искрометного непоседу; полный жизни, фонтанирующий идеями и наделенный острым умом внук был его любимцем.

– Я все время был здесь, Лоренцо. А ты думал, где я? – ответил Козимо с нежностью в голосе.

– Поклянись, что не обманываешь! – не отступал маленький Лоренцо.

И дедушка, который этому ребенку прощал любую дерзость, сделав вид, что сокрушается, кивнул.

– Клянусь, что говорю правду и что сейчас, коли ты захочешь, мы пойдем в сад.

– Да! – радостно закричал маленький егоза, который не мог дождаться минуты, когда ему позволят поноситься между стройными рядами фруктовых деревьев. – В сад! В сад! – повторил торжествующе.

– Только, если ты и в самом деле хочешь, чтобы мы пошли гулять, пообещай пожалеть мои ноги и давать им отдых. Дедушка давно уже не тот полный сил юноша, каким был когда-то. Обещаешь? Обещаешь, что дашь мне минутку покоя?

– Обещаю, – выпятив грудь, с серьезным видом подтвердил маленький Лоренцо.

– Тогда договорились. Дай мне буквально секунду, и я тебя догоню.

– Значит, я пойду впереди? – спросил малыш, напустив на себя воинственный вид.

– Веди меня, мой отпрыск. Дождись внизу лестницы.

– Ура! – издал еще раз радостный клич Лоренцо, возбуждение которого достигло апогея. После чего, не говоря ни слова, пулей вылетел из двери библиотеки.

Видя, как быстро он выскочил – собственно, как и появился, – дедушка Козимо не смог сдержать улыбки.

«Поторапливайся, – сказал он себе, – пошевеливайся, дорогой мой, иначе – так же верно, как то, что тебя зовут Козимо, – ты разочаруешь своего внука».

А такого позора, подумал, он никогда не смог бы вынести.

Книга 2. Великолепный диктатор[63]

Сильвии и Леонардо

Февраль 1469

1. Рыцарский турнир

Холодный воздух обжигал. Лоренцо глубоко вдохнул, наполнив легкие. Сидя верхом на Фольгоре, он чувствовал нарастающее напряжение. Любимый вороной жеребец, шерсть которого отливала угольным блеском, нетерпеливо бил копытами по каменной мостовой и кружил по площади; Лоренцо с трудом его сдерживал.

С трибун и деревянных лож поднимался гул, словно хор прихожан, возносящий мольбу. С балконов и галерей, из-под арочных сводов и окон доносились шепот и аханье. Лоренцо перевел взгляд на Лукрецию. В тот день благородная Донати была ослепительна: ее чоппа цвета темного индиго переливалась, словно отполированный обсидиан. Жемчужно-серая гамурра, усыпанная драгоценными камнями, выигрышно подчеркивала соблазнительные формы. Белоснежная лисья