Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Он посвятит себя семье. Удалится постепенно от политической жизни и передаст бразды правления сыновьям, пришел их черед обеспечивать процветание партии Медичи – задача, которая так долго отнимала его силы и время. И из-за которой Козимо постепенно лишил себя простых человеческих радостей. Он должен остановиться, пока еще не поздно. Должен сделать это ради брата, жизнь которого оборвала такая преждевременная и несправедливая смерть.

Конечно же, он сделает всё для его семьи – не только чтобы сохранить наследство, владения и привычный уклад, но и прежде всего дабы семейные связи и воспитание, учение и наставления стали неотъемлемыми мгновениями жизни как для его сыновей и внуков, так и для него самого. Сейчас более, чем когда-либо, в его участии и поддержке так нуждались Джиневра и Контессина.

Пришло время размышлять и проявлять заботу, время слушать и оберегать.

Этому его научил Лоренцо. И он это сделает.

Козимо разомкнул объятия и поспешил за слугами, чтобы те помогли ему перенести тело брата в его апартаменты. Они устроят комнату для прощаний, дабы все смогли прийти и отдать последнюю дань брату. Потом отслужат пышную похоронную мессу в церкви Сан-Лоренцо.

Вскинул голову и посмотрел в голубое небо, на котором раскаленным докрасна диском сверкало солнце, поливая своими лучами светлый покров скошенной травы.

Сентябрь 1453

55. Сладкие надежды

Мой дорогой Козимо,

надеюсь, сие послание застанет Вас в добром здравии и силе, коей отличается Ваш проницательный и прозорливый ум, который с возрастом, не сомневаюсь, делается все острее, потому как обогащается опытом и терпением, добродетелями еще более ценными, ибо куются в пламенной кузне времени.

Поелику уважение, кое, как Вам известно, я по-прежнему испытываю к Вам, безгранично, прошу Вас со снисхождением отнестись к моему посланию, каковое сейчас, в то время как сердце мое разрывается от горя, чертит моя рука. К несчастью, малое время назад получил я печальное известие, и посему строки, кои Вы читаете, полны горечи и сожаления, а содержание их отлично от того, что бы мне хотелось написать Вам.

Признаюсь, взятие Константинополя привело меня в такое уныние и подавленность, что я испытываю невероятное затруднение, пытаясь не только прийти в себя, а и осознать масштаб и все последствия подобной трагедии, – словно вместе с падением моего любимого города я навсегда потерял самого себя. И в некотором смысле опасаюсь, что так оно и есть, потому как ничто для меня уже не будет таким, как прежде.

Когда я думаю о рабстве, в каком оказались столькие и такие люди, а и хуже того – с каких вершин удачи и радости случилось им устремиться вниз, дабы погрузиться в глубокую и мрачную пропасть несчастья, то душе моей нет покоя.

И мое бегство – поелику именно сие слово кажется мне верным, – в коем уже несколько лет как нашел я прибежище в Западной Римской церкви, делает лишь острее сии душевное страдание и укоры совести, которая неминуемо величает меня трусом и предателем, ибо, думая лишь о личной выгоде, я навечно отдалился от того, что любил, – и потому сие спасение мое походит более на вечное изгнание. Знаю, что Вы поймете прекрасно то, о чем я Вам толкую, потому как пережили подобное много раньше меня – когда люди, сделавшие из обмана и предательства искусство, отправили Вас в изгнание и несправедливо отдалили Вас от Вашей любимой Флоренции.

Едва только вспоминается мне, даже всего лишь на миг, невыразимая словами красота церквей и дворцов Византии, удивительные строки, кои содержатся в рукописях и мемуарах, красота нашего языка, навсегда потерянного теперь, – душа моя и мысли возвращаются неизбежно к тем словам, кои мы произнесли около тринадцати лет назад во Флоренции, в Сан-Лоренцо, помните ли Вы их?

Мы были тогда исполнены надежд и чаяний, мы лелеяли мечту о долгожданном примирении между церквями и о большом союзе, готовом сплотить свои ряды противу казавшейся непобедимой силы мусульманского напора. А потом случилось то, что случилось, и никаких наших слов никогда не хватит, дабы стереть сию постигшую человечество трагедию, в коей нас почитают сообщниками, ежели не прямыми ответчиками.

Когда я думаю, что с падением сего центра политической и духовной власти пал и мой многострадальный народ и что с оным мы рискуем потерять книги и язык, каковые только и отличают нас теперь от варваров, тогда разум мой затуманивается, и я не нахожу слов, дабы выразить, какое смятение поселяется во мне, какая буря горьких мыслей обрушивается на меня.

Однако ж следует терпеть и, беря пример с Господа нашего, пытаться как можно скорей оставить сию грешную землю и устремиться к небесам, к хору небесному.

Простите, друг мой, сие странное излияние, в коем тем паче нет пользы, что повернуть вспять колесо времени или изменить ход истории никому не дано, ибо все уже произошедшее с нами без промедленья заносится в большую книгу памяти и приготовляется к тому, чтоб обратиться в пыль, как изъеденный камень разрушенного войной замка; и все же тешу себя надеждой, что однажды прочту Ваши дружеские слова и смогу извлечь из них утешенье, кое мои пошатнувшиеся убеждения найти более не в силах.

Благодарю Вас за Ваше щедрое внимание и засим прощаюсь с Вами.

Пусть мое дружеское объятие коснется Вас. Бесконечно признательный,

Виссарион Никейский

Козимо оторвал взгляд от письма. Слеза, скатившаяся по его лицу, упала на бумагу, и только что прочитанные строки начали расплываться. Слова друга заключали в себе не только безмерную горечь, но и указывали на крушение всех чаяний и надежд, которые всего несколько лет назад так воодушевляли их и казались такими достижимыми. И в этом столь явном и очевидном сейчас провале Козимо со всей ясностью видел слабости и лакуны, отличавшие время, проведенное в спорах и разногласиях, которые, к его величайшему огорчению, выходили за рамки его влияния и возможностей.

Он сидел в своем кресле в библиотеке. Через едва приоткрытые ставни, защищавшие большие окна виллы от яркого сентябрьского солнца, внутрь проникали солнечные лучи. Однако яркость эта была обманчивой и, несмотря на ослепительный свет, утро выдалось прохладным, а от дуновений легкого ветерка бумаги, лежащие на большом столе, за которым Козимо любил проводить большую часть дня, время от времени шелестели.

После долгих лет, проведенных в политике и управлении