Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Поднимаясь по ведущей на помост лестнице, Козимо полагал, что испытывает сострадание и ужас, однако сейчас… Политика и власть, страдания и переменчивость судьбы в некотором смысле изменили его куда сильнее, чем он был готов признать.

Неужели он так долго упражнялся в искусстве компромисса и расчета, что даже человеческая жизнь не представляла теперь для него никакой ценности? Именно для него, познавшего тяготы и лишения заключения, того, кто, только бы избежать смерти, на которую сейчас обрекали этого солдата, не колеблясь, подкупил врагов.

Козимо не гордился собой, вовсе нет, и смелость, которую так дерзко, даже вызывающе выказывал Шварц, казалась ему самой хлесткой и унизительной пощечиной из всех, что ему когда-либо доводилось получать.

Однако он – глава, правитель Флоренции, и ради блага своего города ему надлежало исполнить свой долг. Быть может, он не станет лучшим из людей своего времени, однако сумеет искупить свои ошибки и примет безропотно и смиренно как добро, так и зло, которое неизбежно сопровождало власть. Он не отступит. И не будет пытаться уйти от судьбы.

Во всяком случае, не сейчас.

И все же позволить, чтобы исполнение приговора превратилось в расправу, он тоже не мог. Разъяренная толпа возбужденно ревела.

В последние дни на Пьяцца-делла-Синьория безраздельно господствовала гигантская деревянная конструкция: черная виселица, которую всего за неделю соорудила бригада многочисленных столяров и плотников. И теперь мрачное, зловещее сооружение восьми локтей в высоту, которое установили на помосте в пять локтей, возвышалось над людским морем, переполнявшим площадь.

Сверху на виселице устроились вороны, словно и они не желали пропустить такое зрелище. Длинная, туго скрученная веревка, на конце которой хищно зияла петля, угрожающе покачивалась.

Огромный палач ростом и сложением походил на раскидистый дуб. С его серых кожаных лат грозно щетинились металлические шипы. Половину лица скрывал черный капюшон с прорезями для глаз, а оставленный открытым рот кривился в ухмылке.

Козимо позволит пленнику принять справедливую казнь. Он заслужил. Слишком часто в последние дни повешения являли собой мгновения, когда толпа давала волю своим самым низким и темным инстинктам. И запрет вести себя подобным образом не помог бы, поскольку этим ритуалом народ Флоренции праздновал освобождение от страхов. Тот народ, которому так долго отводили роль немого свидетеля бесчисленных постыдных поражений наемных капитанов, народ, которому не удалось захватить Лукку и который втянули в затяжной конфликт с Вольтеррой и Пизой, теперь видел триумф в Ангьяри – победа, открывавшая дверь новым, более масштабным завоеваниям и, что еще важнее, долгожданному миру и процветанию.

Однако Козимо следовало управлять этим бушующим и ревущим людским морем. Он не мог позволить, чтобы неистовая жажда отмщения и желание взять кровавый реванш возобладали над идеей справедливого правосудия.

Рядом с Козимо на высоких стульях восседали остальные семь членов Совета Восьми, верховной городской магистратуры, к ведению которой относились вопросы общественной безопасности и соблюдения законов. Они равнодушно, с почти отсутствующим видом наблюдали за происходящим: казалось, то, как они выглядят в роскошных, отделанных мехом тогах, занимало их сейчас гораздо больше, нежели то, что происходило перед их глазами.

Солнце пекло нещадно.

Повозка подъехала к деревянному помосту. Городские стражники вывели Райнхардта Шварца. Освободили привязанные к балке руки и заковали их в колодки.

Швейцарский наемник, мрачно гремя массивными цепями, поднялся по ведущим к виселице деревянным ступеням.

Палач подтолкнул его к веревке, надел ему на шею петлю и затянул потуже узел. Толпа заревела.

Райнхардт не испытывал страха. Он вообще этого чувства никогда не испытывал, разве только с Лаурой, когда решился открыть ей правду.

И сейчас ничего лучшего для себя не смел бы пожелать. Несмотря на беснующуюся толпу, швырявшую в него гнилыми фруктами, и на то, что палач, просовывая своими огромными ручищами его голову в петлю, науськивал беснующихся, точно ревущее штормовое море, людей на площади и плюнул ему в лицо, Шварц ни на миг не отвел взгляд от Козимо Медичи. Тот вместе с членами Совета Восьми восседал на стоявших на помосте высоких стульях. Правитель Флоренции тоже пристально смотрел на него, однако, казалось, это давалось ему с большим трудом, так что в конце концов ему пришлось отвести взгляд.

Эта ничтожная победа выглядела смехотворной, даже бессмысленной, однако на лице Шварца появилась ухмылка, которую можно было даже принять за улыбку.

Он знал, что Козимо является правителем Флоренции. А после одержанной при Ангьяри победы его господство над городом стало абсолютным, однако в душе Райнхардт Шварц надеялся, что эта власть задушит старшего Медичи.

Завоевать синьорию – одно, а удержать власть над ней – совсем другое дело.

В некотором смысле уйти со сцены, на которой разыгрывался утомительный спектакль под названием жизнь, именно так, – ему представлялось настоящим облегчением. Он храбро сражался и не посрамил честь предков. Положил немало врагов и любил невероятной красоты женщину. Многие даже о половине того, что ему довелось увидеть и пережить, не могли бы мечтать.

И сейчас, когда он должен был покинуть этот мир, Райнхардт впервые осознал это.

Он ни о чем не жалел; ну, или почти ни о чем.

И именно потому, что это единственное сожаление билось, словно птица в клетке, в его измученной душе, он решил освободиться от него.

Закричал.

Во всю силу легких.

– Я люблю тебя, Лаура! – Почувствовал, как от красоты этого имени перехватывает дыхание. Он наконец нашел в себе мужество произнести те четыре слова, которые всю свою жизнь, почти без всякой на то причины, так старательно отрицал.

Райнхардт закрыл глаза.

И ждал – когда все исчезнет навечно.

Услышал, как под ногами открылся люк. Ноги потеряли контакт с деревянной приступкой, веревка натянулась, как тетива.

Площадь наполнилась рокотом возбужденной толпы.

Он умер не сразу. Понадобилось время. Бесконечные мгновения, пока веревка душила его, а воздух делался пустым, потом стеклянным, а в конце – вихрем из невидимых иголок, наполнивших горло и остановивших его дыхание.

Он страдал.

И все же, когда его тело в последней, отчаянной попытке уцепиться за жизнь восставало против смерти, – его мысли и душа полетели к Лауре.

Он утешил себя надеждой, что где-то далеко она думает о нем.

И с этой последней теплившейся в нем каплей сознания дыхание его остановилось.

53. Милосердие и месть

Козимо был суров и беспощаден с Райнхардтом при жизни. Однако решил, что, по крайней мере, после смерти тот заслуживает милосердия.

Потому, догадываясь, что после казни Лаура наверняка захочет забрать тело