Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

На войне как на войне, ничего не поделаешь.

Однако такое оправдание ее не устраивало. Никогда не устроило бы. Что она сделала для своей любви? Чем готова была пожертвовать? После того, что они пережили за все эти годы, после их разрыва и последовавшего за ним молчания и мучительной пустоты, от которой щемило сердце, после того, как она тщетно старалась убедить саму себя, что в ней не осталось никаких чувств к нему, пытаясь утопить в отрицании свои переживания. Что она получила? Что ей осталось?

Ничего.

Этого она желала?

Стоять в стороне и наблюдать?

Она устала от этой роли!

Устала быть куртизанкой человека, который ее презирал.

Альбицци вместе с остальными прихвостнями герцога находился в надежном укрытии, среди обозов и провианта, стараясь держаться как можно дальше от поля боя и не замарать о неприятеля рук.

Лаура приблизилась к стоящей неподалеку повозке. В ней лежали оставленные кем-то шпаги. Взяла одну, сунула ее в ножны и прикрепила к поясу.

Потом, повернувшись спиной к кучке укрывшихся в тылу ничтожных трусов, которые не думали даже и пальцем пошевелить, кинулась туда, где шло сражение.

Навстречу своей любви.

И мечте, что она может стать другой женщиной.

Лоренцо увидел, как от выпущенных стрел заволокло темной пеленой небо. Словно по нему растеклась клякса, которая выливалась потом смертоносным дождем на поле битвы, выкашивая неприятеля. Атака пришлась ко времени.

Ряды врага редели под натиском этого стального потока.

Со стороны лагеря раздались глухие, лязгающие раскаты бомбард. Это громыхали их до поры дремавшие железные фусты, которые, дождавшись своего часа, готовились устроить ад на земле.

И это случилось.

Ад на земле.

Пушкари заряжали бомбарды. Выпущенные из них снаряды расчерчивали во время своего страшного полета смертоносные арки в лазурном небе, а попадая на землю, взрывались, поражая ряды людей Асторре Манфреди и оставляя после себя груды разлетевшихся на куски человеческих тел.

Воздух разрывали красные вспышки; вздымались огненные столбы, осыпая содрогающуюся землю осколками. В завесе пыли и дыма в небо взлетали клубы сухой травы, грязи, клочья одежды и того, что оставалось от солдат.

Лоренцо застыл.

Раскаты орудий сотрясали поле.

Все вокруг наполнилось оглушительным треском и грохотом рвущихся снарядов. На мосту в беспощадной схватке сошлись солдаты лиги и миланцы. Неприятель, ряды которого нарушили последние взрывы, отступал.

Знамена были заляпаны грязью и пропитаны кровью.

Лоренцо, находящийся на одной линии с арьергардом и отрядами подкрепления, рухнул на колени. Не мог поверить своим глазам – потому как то, что он видел, находилось за гранью человеческого воображения.

Никакой, пусть даже самый благородный замысел о гегемонии не мог оправдать подобную бойню. Потому как во имя объединения люди убивали людей.

Лоренцо задыхался от дыма и пыли, застилающих поле в этот проклятый Богом жаркий полдень.

Описать или тем паче понять, что такое – видеть смерть так близко, было невозможно.

Можно было только смотреть. Отвращение наполняло его едким и жгучим огнем стыда.

Их с братом правление будет зиждиться на крови.

И это страдание, эта кровавая бойня станет страшным наследством и будет преследовать их денно и нощно. С этого дня, впредь и всегда. Им придется править Республикой, держа в голове ужасающие сцены вершившегося на его глазах безумия и помня об апокалипсисе, который никогда больше не должен повториться.

Никогда больше, повторил про себя.

Никогда.

В определенном смысле Лоренцо был благодарен Богу, потому как, наблюдая с безопасного расстояния за сражением, он осознал, какого ужаса удавалось – так часто – избегать им с братом, приводя в движение пружины и механизмы, дозволенные властью; точно, они не хотели пачкать рук.

Теперь же, увидев реки крови, раненых и убитых солдат, столбы пыли и грязи от рвущихся снарядов, Лоренцо не смог бы более не думать об этом.

В душе взмолился, чтобы сражение закончилось поскорее.

Брат уверял, что после этой битвы образуется новый союз королевств и герцогств. Лоренцо пожелал от всего сердца, чтобы он и в самом деле оказался прав.

Июль 1440

52. Повешение

Многоголосый гул – вот что поразило Козимо, когда он ступил на небольшую лестницу, ведущую на помост. Поднявшись, занял один из высоких деревянных стульев, которые приготовили для Совета Восьми. Обвел взглядом заполненную до отказа площадь; сотни, может, тысячи людских глаз, недоверчиво вытаращенных и в то же время налитых яростью и звериной жаждой крови, – толпе не терпелось увидеть расправу.

Едва повозка с узником въехала на площадь, где установили виселицу, собравшийся народ, разгоряченный ожиданием крови и зрелищ, зашумел еще громче.

– Шварц! Шварц! Шварц! – кричали мужчины и женщины.

Это имя звучало в устах горожан как проклятие, и в некотором смысле оно вполне могло бы им быть.

– Смерть предателю! – взорвалась в едином порыве толпа.

Отовсюду неслись проклятия и угрозы. Немало было и тех, кто швырял в человека в повозке гнилыми фруктами и овощами, которые поражали его, точно снаряды. Наконец он предстал перед Советом Восьми. Козимо, который теперь мог рассмотреть швейцарца, поразило выражение его лица: чувство глубокой умиротворенности и тихой, безмятежной печали, – он будто наконец сдался, обретя тем самым долгожданный покой, который уже никто и ничто не могло нарушить.

Шварца, казалось, не трогало то, что он должен умереть. Изодранная в клочья одежда; скрещенные за спиной, привязанные к деревянной балке руки. Засаленные пряди длинных светло-рыжих волос свисали на лицо, точно грязные нити. Ноги закованы в колодки. Он стоял на коленях, и все же, как сумел, расправил плечи и гордо выпятил грудь.

Даже после всего, через что ему пришлось пройти, после пыток и издевательств – надзиратели тюрьмы в палаццо дель Подеста не проявляли к нему снисхождения, – недюжинная сила этого человека поражала. Едва прикрытый казаккой, вернее черными лохмотьями, подчеркивающими неестественную бледность кожи, широкий, мощный торс. Распухшие, покрытые бурой коркой запекшейся крови губы. Сделавшиеся темными, похожие на два глубоких колодца, на дне которых, казалось, притаилась сама суть страдания, когда-то светло-голубые глаза.

Однако это никоим образом не умаляло достоинства и гордости, с какими этот солдат встречал смерть.

Козимо почувствовал, что невольно восхищается им. Не мог не признать, что швейцарец сражался храбро. Да, он проиграл. Однако в этом не было ничего недостойного. Чтобы справиться с ним там, близ Ангьяри, потребовались по меньшей мере шестеро солдат.

Какая напрасная растрата таланта.

Было бы неплохо иметь у себя на службе такого Шварца, подумал про себя. Однако теперь уже это не представлялось возможным.

Козимо поразили собственные мысли: