Дочери Батавии - Стефани Кунс

– Я его помню, – пробормотала Саския. – Однажды он… – она осеклась. Она хотела сказать: однажды он научил Тобиаса биться на мечах, как бьются солдаты.

Кто-то окликнул Ариса по имени.

– Легок на помине, – пробормотал он и вышел.

Скоро он вернулся и, пригнувшись, заглянул в проем.

– Хайес хочет поговорить с тобой прямо сейчас.

Саския выползла из укрытия и увидела возле костра несколько десятков мужчин. Солдат Хайеса было легко узнать: их форма превратилась в лохмотья, некоторые сшили себе одежду из звериных шкур, но все выглядели крепкими, здоровыми и загорелыми.

Когда Саския выпрямилась и попыталась сделать шаг, у нее чуть не вырвался крик боли, но Арис крепко схватил ее за руку, и она не упала. Саския заметила, что самые глубокие порезы на ее ногах были перевязаны полосками ткани; самую сильную боль причиняли именно они, лодыжка беспокоила намного меньше.

Присев на бревно у костра, она снова чуть не вскрикнула, в этот раз – от удивления: она узнала лица своих прежних товарищей с Тюленьего острова, хотя их щеки ввалились, а кожа посерела. Значит, они все-таки доплыли на плоту до высокого острова. Пухлощекий горнист Нильс закашлялся и отвернулся от клубящегося дыма. Рядом с ним сидел Якоб Вос. Портной взглянул на нее, кивнул рядовому Хайесу и произнес:

– Вы правы. Это мальчик с Тюленьего острова.

Хайес присел на корточки и посмотрел ей в глаза.

– Мы вовремя тебя нашли, мальчик, – проговорил он. – Можешь рассказать, что случилось?

Он проглатывал окончания слов, как делали все коренные жители Гронингена, и, услышав это, Саския залилась горючими слезами.

– Сначала они убили всех, кроме нескольких женщин и мальчиков, – с трудом выговорила она сухими, потрескавшимися губами. – А через три дня вернулись ночью. Мы с Виллемом, юнгой, спрятались, но другие спали, когда они…

Саския подтянула колени к груди. Как описать убийство беременной Лауренции, других женщин и невинных юнг?

Собираясь с духом, она посмотрела в сторону и заметила мужчину, который стоял один на краю лагеря, привалившись к каменной стене. Его запястья были связаны, и он внимательно смотрел на нее, будто стараясь разобрать ее слова.

– Тогда нас осталось четверо, – продолжила Саския. Хайес встревоженно нахмурился. – Мы пытались прятаться, но, видимо, нас все же заметили. Они вернулись. Мы с Виллемом построили плот, но он сказал, что рискнет остаться с Класом и Избрантом. – Она немного помолчала и добавила: – Кажется, мятежники их схватили.

Раздался стук кулака, ударившегося о что-то твердое, звуки потасовки, кряхтенье и крики.

– Bâtard[37], я его убью!

Молодой француз ударил пленного в челюсть, тот повалился набок и застыл. Двое других солдат подскочили и схватили француза за руки.

– Не мешайте мне! – кричал он, осыпая их и пленного яростными французскими ругательствами.

– Николя, замолчи! – рявкнул на него Хайес. – Прекрати это безобразие.

– Вы слышали, что они натворили? – Николя больше не сопротивлялся, но его лицо раскраснелось и пылало от гнева. – А этот démon[38] еще осмелился приплыть сюда и мутить воду! – Он пнул сапогом пленного, лежавшего без чувств. – Надо наказать его в назидание другим!

– Они это заслужили. Вся их шайка головорезов, – выкрикнул бежавший с Тюленьего острова клерк Янсон, сложив руки рупором.

– Таких вешать мало! – крикнул человек, которого Саския не видела. – Убийцы и насильники! Человеческие отбросы!

Рядовой Хайес встал, и одного этого оказалось достаточно, чтобы утихомирить собравшихся.

– Ты прав, – его голос клинком прорезал тишину. – Габриэль был нашим капралом и не должен был так умереть. Как и другие. Но если мы уподобимся им, то чем мы лучше?

Упершись руками в бока, он наблюдал за слушателями, пока многие не потупились и не уставились на свои сапоги. Те же, кто выдержал его взгляд, смотрели с уважением.

Рядовой Хайес оглядел солдат.

– После захода солнца соберитесь здесь, – приказал он. – Пора приступать к реализации нашего плана. – Он кивнул двоим, державшим разгневанного француза. – Идем.

Трое мужчин направились к центру острова и обошли дюну и высокий холм, оживленно жестикулируя. Вскоре они скрылись из виду.

Другие разошлись. Николя выпятил нижнюю губу, пожал плечами, развел руками, глядя на стоявшего рядом солдата, и ругнулся по-французски. Некоторые мужчины взяли самодельные копья и сети и направились к берегу.

Саския подняла голову и посмотрела на Ариса.

– Почему он его ударил?

– Безбожный безумец Корнелис прислал его сюда сеять смуту среди солдат. – Арис помрачнел. – Не спрашивай, что творилось на том проклятом острове. Порой неведение милосерднее правды.

Она обиделась; он говорил с ней как с ребенком.

Нетерпеливо хмыкнув, Арис покинул лагерь, а Саския доковыляла до укрытия, забралась под шкуры и забылась тревожным сном.

* * *

Прошло несколько часов. Саския нашла небольшую заводь в скалах, укрытую от посторонних глаз и ветра, и морской губкой дочиста оттерла открытые участки кожи.

Губка крошилась, и вместо нее она взяла плоскую белую раковину, зажав ее между большим и указательным пальцами. Вероятно, именно этот жест вызвал воспоминания, хотя странно, что они всколыхнулись именно сейчас.

Как-то раз в воскресенье Саския решила, что ее платье слишком невзрачно для церкви, открыла ящик комода возле кровати, достала свой фарфоровый медальон и прижала его к лифу, притворившись, что это брошь.

Женщина, подарившая ей жизнь, – носила ли она второй такой же медальон? Возможно, он лежал у нее в шкатулке с тайными сокровищами. Доставала ли она его? Думала ли о дочери, от которой пришлось отказаться, представляла ли, какой та стала? Задавалась ли вопросом, где она сейчас?

В голове отозвались мамины слова: «Твоя родная мама не могла сама тебя растить, но она тебя любила. Она хотела, чтобы ты всегда следовала за солнцем и не отказывалась от мечты, ведь ей самой это не удалось».

Саския погладила медальон большим пальцем и услышала, что на чердак поднимается по лестнице тетя Маргарета. Ее сердце подскочило, медальон упал и исчез в складках платья. Она подхватила его и зажала в ладони.

Но было слишком поздно.

– Убери, – губы тети Маргареты сложились в тонкую линию. – Не хочу больше видеть эту дурацкую безделушку, слышишь? – Потом, видимо пожалев о своей горячности, тетя Маргарета зашла в комнату и вытянула руку, почти коснувшись плеча Саскии. – Ты и так красивая. Нет нужды тщеславно украшать себя побрякушками, как сказал бы твой дядя.

Услышав удаляющиеся тетины шаги, Саския убрала медальон в ящик и, скрипя зубами, произнесла:

– Что бы я ни делала, все не так. Но раз мама и папа меня удочерили, вы мне не родная тетя. И я этому рада.

Скрипнула половица – тетя Маргарета остановилась в проеме. Саския ожидала,