Обычай страны - Эдит Уортон

Шло время, миновали рождественские праздники, и зима продолжала устало отмерять дни. К концу января Ральф получил заказное письмо, адресованное ему в контору; в углу конверта стояло название адвокатской фирмы в Су-Фоллс. Он сразу понял: это официальное уведомление о том, что жена подала на развод; расписываясь в почтовой книге, он мрачно улыбнулся при мысли, что одним росчерком пера дает ей свободу. Вскрыв письмо, он нашел в нем именно то, чего ожидал, и запер его в ящике письменного стола, никому не сказав ни слова.

Он полагал, что, спрятав документ, тем самым скроет все дело; но всего две недели спустя в метро по пути в город он зацепился взглядом за собственное имя на первой полосе газеты, усеянной заголовками, которую сжимал грязными кулаками небритый сосед по вагону. Наклонившись, Ральф прочитал: «Светская красавица подает на развод», и ниже: «Утверждает, что муж слишком поглощен делами и она несчастлива дома». К лицу прилила кровь. В последующие несколько недель, куда бы он ни шел, чувствовал, как краснеет. Впервые за всю его жизнь грубые пальцы общественного любопытства коснулись тайников его души, и ничто из пережитого не было настолько унизительным, как этот тривиальный комментарий по поводу его трагедии. История разошлась в прессе, и он натыкался на нее всякий раз, как ему случалось взять в руки газету. Подробности менялись, но смысл всегда с какой-то липкой иронией сводился к его финансовым бедам, ставшим причиной одиночества супруги. Подхваченная газетчиками цитата вызвала поток полных воодушевления писем от женщин в таком же положении, обросла комментариями в юмористических статьях, а в церкви ее ставили в пример, порицая растущее помешательство на богатстве; наконец, в кабинете дантиста Ральф наткнулся на нее в «Фэмили Уикли» в разделе «Сердечные проблемы», за решение которых подписчикам в качестве приза обещали граммофон, корсет с застежками спереди и косметичку.

XXIV

– Если бы ты сразу додумалась прийти ко мне, Ундина Спрэгг! Нет такого совета, который я бы не могла тебе дать! Ни одного!

Эта речь, в которой сочувствие к положению подруги, подернутое легкой дымкой презрения, сочеталось с искренней гордостью за саму себя, наверное, являло собой единственную пока что доступную миссис Джеймс Дж. Ролливер форму «такта». Ундина весьма бесстрастно отметила, что манеры Индианы Фраск с девичества все же улучшились; однако потребовалось немало самоконтроля, чтобы ответить на адресованные ей слова улыбкой, хотя они, будто пощечина, оставили багровый след на ее бледном лице, храбро обращенном к подруге. Она была вынуждена позволить Индиане Фраск жалеть ее, и это, как ничто другое, выдавало глубину ее нынешних неудач. Свое унижение она переживала в кричащих золотых апартаментах отеля «Нуво-Люкс», где Ролливеры поселились в Париже. Просторная гостиная, украшенная только двумя высокими позолоченными корзинами с орхидеями, овивавшими проволоку, напомнила Ундине «апартаменты Людовика», где разыгрывались первые сцены ее истории; ее прошлое отражалось в триумфе Индианы Ролливер, подчеркивая сходство и различие между ними.

– Нет такого совета, который я бы не могла тебе дать! Ни одного! – с укором повторила миссис Ролливер, и вся надменность и разборчивость Ундины сгорела в грубом пламени явных достижений собеседницы.

Лично для себя Ундина с удовольствием отметила – хотя радости в этом было мало, – что Индиана называет мужа «мистер Ролливер», «Р» произносит на провинциальный манер, одно плечо у нее все так же выше другого, а роскошное платье совершенно не подходит ни времени суток, ни месту, ни поводу. Она по-прежнему делала и олицетворяла все, что Ундина упорно пыталась изжить; но раздумывать над препятствиями к успеху означало лишь сильнее восхищаться тем, что успеха подруга все же добилась.

Прошло немногим больше года с тех пор, как Ундина Марвелл слушала в гостиной другого отеля великолепный оркестровый шепот Парижа, поднимавшийся сквозь открытые окна, словно восходящее движение ее собственных надежд. Великолепный шепот не затихал, оглушительный и неумолимый, как сила стихии; и разлад в ее судьбе нарушал его не больше, чем колеса проезжавших под окнами автомобилей беспокоил камешек, который они перемалывали в мелкую пыль.

– Одно я могла бы сказать тебе сразу, – энергично продолжала миссис Ролливер. – А именно: первым делом разводись. Развод – вещь полезная, мало ли, когда пригодится. Надо было заняться этим до того, как ты начала крутить с Питером Ван Дегеном.

Ундина слушала, не в силах сопротивляться производимому впечатлению.

– А ты сама занялась? – спросила она, но в ответ миссис Ролливер вдруг приняла очень таинственный вид.

Накрутив жемчуга – нитку за ниткой – на крупные, усеянные кольцами руки, она откинулась назад и скромно прикрыла глаза.

– Ну, ведь я здесь, – ответила она, всем своим видом как бы говоря: Circumspice![15]

Приняв вызов, Ундина не сводила глаз с жемчуга. Несомненно, подлинного. Равно как и брак Индианы, если избегать посещения некоторых штатов.

– Разве не понимаешь, – продолжала миссис Ролливер, – что, оставив его именно тогда, а потом сбежав на полгода в Дакоту, ты… ты дала ему слишком много времени на раздумья, да еще в неподходящее время?

– Ах, понимаю! Но что я могла поделать? Я не аморальная женщина.

– Конечно, нет, дорогая. Ты просто не подумала. Вот что я имела в виду, когда сказала, что развод надо было подготовить заранее.

Вспышка самоуважения побудила Ундину возразить.

– Это не имеет значения. Жена Питера ни за что бы его не отпустила.

– Она настолько от него без ума?

– Нет, она настолько его ненавидит. И меня тоже, потому что влюблена в моего мужа.

Индиана подскочила и хлопнула руками так, что зазвенели кольца.

– Влюблена в твоего мужа? Тогда в чем дело? Почему же вы вчетвером не договорились?

– Ты не понимаешь. – Какое облегчение наконец иметь возможность снова сказать Индиане эти слова! – Клэр Ван Деген считает развод неправильным. Вернее, чудовищно вульгарным.

– Вульгарным? – вспыхнула Индиана. – С ума сойти! Женщина, влюбленная в чужого мужа? Что же тогда, по ее мнению, не вульгарно? Наверное, завести любовника – как женщины в этих мерзких французских пьесах? Я сказала мистеру Ролливеру, что больше не пойду с ним в театр в Париже – это слишком низко. Да и высший свет ничем не лучше: сплошное моральное разложение. Какое счастье, что я выросла там, где сохранились хоть какие-то представления о приличии! – Она с сочувствием взглянула на Ундину. – Это Нью-Йорк тебя деморализовал – и я тебя не виню. В Апексе ты вела бы себя иначе.