Обычай страны - Эдит Уортон

– Я… Ральф? Он упрекает меня за это? Питер Ван Деген меня упрекает?

– Ну, за одну конкретную вещь. Он сказал, что в тот самый день, когда ты уехала с ним в прошлом году, ты получила телеграмму из Нью-Йорка с просьбой срочно вернуться к мистеру Марвеллу, который был ужасно болен.

– Откуда он об этом узнал? – вырвалось у Ундины прежде, чем она успела себя остановить.

– Значит, это правда? – воскликнула Индиана. – Ох, Ундина…

Та сидела, застывшая, лишившись дара речи. Ярость сменилась ледяным ужасом.

Миссис Ролливер укоризненно посмотрела на нее с видом обманутой благодетельницы.

– Я не поверила его словам. Никогда бы так о тебе не подумала. Да еще до того, как ты подала на развод!

Ундина даже не пыталась отрицать обвинения или защищаться. На мгновение она погрузилась в поиски неуловимой зацепки – объяснения этому новому, чудовищному издевательству судьбы. А потом вдруг, поджав губы, поднялась на ноги.

– Наверное, это Марвеллы ему рассказали – чудовища! – Какое облегчение произнести эти слова вслух.

– Он узнал от сестры твоего мужа – как, говоришь, ее зовут? Поскольку ты не ответила на телеграмму, она телеграфировала мистеру Ван Дегену с просьбой разыскать тебя и передать, чтобы ты срочно возвращалась.

Ундина уставилась на нее.

– Он мне ни слова не сказал!

– Да.

– Разве это не доказывает, что все обвинения ложны?

Индиана покачала головой.

– Он ничего тебе не сказал, потому что был с тобой, когда ты получила первую телеграмму. Ты сказала, что невестка просто убеждает тебя вернуться домой, как обычно, а когда он спросил, говорится ли в телеграмме о чем-то еще, ты сказала «нет».

Внимательно слушая ее, Ундина тут же ухватилась за возможность.

– Значит, он с самого начала все знал и признает это? И в то время ему было совершенно все равно? – Она с победоносным видом повернулась к подруге. – Это он, случайно, не объяснил?

– Объяснил. – Терпеливый тон Индианы стал почти торжественным. – Сказал, что до него дошло постепенно. Как-то раз, когда ему нездоровилось, он вдруг подумал: «А со мной, если я окажусь на смертном одре, она поступит так же?» И после этого он к тебе охладел. – Индиана опустила пурпурные веки. – У мужчин тоже есть чувства – даже когда их захватывает страсть. – Помолчав, она прибавила: – Не скажу, что виню его, Ундина. Понимаешь, ты была для него идеалом.

XXV

В следующие несколько месяцев Ундина Марвелл сполна испила горькую чашу провала. Подошел к концу январь, кочующие орды ее соотечественников рассеялись по всему земному шару, и под низким серым небом Париж вновь приобрел более спокойный зимний характер. Подмечая из своего все более пустеющего угла малейший признак общественного оживления, Ундина чувствовала себя такой же потерянной и озадаченной, как после бесполезного лета в юности. У нее были возможные альтернативы, но она знала, чего лишилась, и это лишало сладости все, что у нее осталось. Она могла бы присоединиться к какой-нибудь перелетной компании, направлявшейся в Италию или Египет, но само по себе путешествие не прельщало ее, и она сомневалась, что сумеет этим поправить свое положение. Ей недоставало авантюрного любопытства, влечения к неизвестности, и хотя она могла упрямо трудиться, чтобы достичь конкретной цели, препятствия должны были быть такими же четкими, как награда. Она желала лишь одного: получить нечто равное тому, что утратила, перестав быть женой Ральфа Марвелла. Новая визитная карточка, на которой было напечатано ее имя вместо имени мужа, напоминала обесцененную валюту, подчеркивавшую ее снизившийся торговый потенциал. Ограниченные средства, пустые дни, неприятные житейские мелочи – все это ничего не значило по сравнению с ощущением утраченных преимуществ. Даже на сузившемся поле парижской зимы она могла бы подыскать себе место за пределами желаемого общества, но эксперименты в этой области не доставляли ей удовольствия, ради которого можно было бы рискнуть возможным унижением. Она боялась связаться с «неправильными людьми» и в каждом проявлении дружбы подозревала тень неуважения. Более навязчивое внимание некоторых мужчин, знакомых ей ранее, вызывало в ней вспышки возмущенной гордости, и она впервые в жизни начала предпочитать одиночество какому бы то ни было обществу. Поскольку самым разумным предлогом для уединения было нездоровье, она едва ли не с облегчением обнаружила, что и вправду стала плохо спать и у нее разыгрались нервы. Приглашенный ею доктор рекомендовал тихое местечко на Ривьере не слишком близко к морю; туда в начале декабря она и перебралась вместе с горничной и целым омнибусом багажа.

Местечко оказалось слишком уж маленьким и тихим, и в первые несколько дней Ундина боролась с желанием бежать оттуда. Никогда прежде она не встречала столь бесцветный, скучный мирок, с каким столкнулась в большом белом отеле, где все ложились спать в девять, а единственной альтернативой медленным поездкам по пыльным дорогам было катание на осле по каменистым холмам. Многие из обитателей сего храма отдохновения даже такие забавы находили чересчур активными и предпочитали часами сидеть под пальмами в саду, раскладывая пасьянс, вышивая или читая книги издательства «Таухниц»[16]. Ундина, побужденная отчаянием к изучению отельных книжных полок, обнаружила, что почти все представленные там работы – неполные, но читателей это, судя по всему, не беспокоило; они продолжали заполнять досуг изувеченной литературой и лишь изредка поднимали глаза, недоверчиво поглядывая на новую гостью, подметавшую садовые дорожки своими фривольными юбками. Отель населяли постояльцы разных национальностей, но этнические различия сводились на нет общим штампом посредственности. Все различия в языке, традициях, чертах лица скрывались в этой фундаментальной незначительности, объединявшей их, подобно тайной связи с множеством знаков и паролей, выдававших их невежественность и слепоту. Это была не разношерстная посредственность американского летнего отеля, где единственной связью является лишь полное отсутствие стандарта, но организованная, кодифицированная блеклость, осознанно владеющая всеми правами и скрепленная нежеланием знать ничего другого.

Ундина далеко не сразу свыклась с подобной атмосферой. Она терзалась страхом, негодовала, выставляла себя напоказ или погружалась в долгие периоды мрачных, бесплодных раздумий. Иногда в ней вспыхивало пламя ярости, угрюмо озаряя пройденный ею путь и тупик, в который этот путь завел ее. В другое время прошлое и будущее были окутаны тусклым туманом раздражения, искажавшим и обесцвечивавшим даже ее образ в зеркале по утрам. Иногда каждое увиденное ею юное лицо оставляло у нее во рту вкус яда. Но когда она сравнивала себя с представительницами своего пола, которые лениво занимались своими делами под пальмами или отворачивались, случись ей пройти мимо в коридоре или на лестнице, настроение у