Обычай страны - Эдит Уортон

Пара человек начала озираться; она встретилась взглядом с Дикки Боулзом и ответила на его веселый поклон. Беседовавшая с ним женщина обернулась, слегка покраснела и чуть заметно кивнула. За ней миссис Чонси Эллинг, вся в перьях и румянах, уставилась на Ундину, приоткрыла губы и повернулась, чтобы сказать что-то важное молодому Джиму Дрисколлу, а тот невольно поднял голову, затем распрямил плечи и уставился в одну точку, как на похоронах. За ними Ундина заметила Клэр Ван Деген; та стояла одна и выглядела бледной и равнодушной. «Может быть, подойти и поговорить с ней?» – задумалась Ундина. Интуиция подсказывала, что из всех присутствующих только Клэр приветствовала бы ее тепло; но она не двинулась с места, а тут мимо прошла миссис Хармон Б. Дрисколл под руку с Попплом. Поппл покраснел, закашлялся и начал повелительно махать лакею миссис Дрисколл. Через его плечо Ундина получила поклон от Чарльза Боуэна, а за ним разглядела пару-тройку знакомых мужчин; на их лицах она прочла удивление, любопытство и желание продемонстрировать удовольствие от встречи. Но она схватила отца за руку и повела его прочь по улице, кишащей автомобилями и громкоголосыми полицейскими.

Всю дорогу до дома они с мистером Спрэггом молчали, но когда добрались до «Малибрана», отец последовал за ней в ее номер. Ундина сбросила плащ и встала перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Он подошел к ней, и она заметила, что он тоже ее разглядывает.

– Откуда у тебя это ожерелье?

Из-под сияющего колье по шее Ундины расползся румянец. Впервые после возвращения в Нью-Йорк она надела платье с вырезом, обнажив нить жемчуга, которую всегда носила. Она не ответила, и мистер Спрэгг продолжал:

– Это тебе муж подарил?

– Ральф? – Она не сдержала смеха.

– Тогда кто?

Ундина молчала. Она вообще не думала о жемчугах, разве что просто наслаждалась тем, что они у нее есть; отец, обычно ничего вокруг не замечавший, был последним, кто мог бы задать неудобный вопрос об их происхождении.

– Почему… – начала она, не зная, что собирается сказать.

– Думаю, тебе лучше отправить их назад тому, кому они принадлежат, – незнакомым ей голосом продолжал мистер Спрэгг.

– Они принадлежат мне! – вспыхнула она.

Отец посмотрел на нее так, словно она вдруг стала маленькой и незначительной.

– Завтра же верни их Питеру Ван Дегену, – сказал он и вышел из комнаты.

Ундина не помнила, чтобы он когда-либо ей приказывал, и когда за ним закрылась дверь, ее посетило стойкое ощущение, что этот вопрос тоже закрыт и ей придется подчиниться. Она сняла ожерелье и в гневе отшвырнула его. Унижение, которое заставил ее испытать отец, смешалось с унижением, которое она навлекла на себя походом в оперу, и она возненавидела свою жизнь как никогда прежде.

Всю ночь она лежала без сна и мучилась, гадая, что теперь делать. Постепенно ненависть к своей жизни и ненависть к Питеру Ван Дегену породила ненависть к жемчугам Ван Дегена. Как она могла их оставить? Да еще продолжать носить! Только поглощенность другими бедами не дала ей ощутить унижение от того, что она носила на себе цену, которую заплатила за стыд. Чтение романов наполнило ее разум лексиконом оскорбленной добродетели и патетическими аллюзиями на хрупкость женщины. Жалея себя, она начала считать отца героем. Она гордилась, что ее защищает такой мужчина, и радовалась возможности выразить пренебрежение, отправив назад драгоценности Ван Дегена.

Но праведный гнев постепенно угас, и перед ней встала ужасная проблема будущего. Вечер в опере доказал, что оставаться в Нью-Йорке невозможно. Ей не хватало ни сил, ни умения сражаться против равнодушия, с которым она столкнулась. Надо незамедлительно бежать и начать сначала. Но, как обычно, все упиралось в нехватку денег. Мистер Спрэгг больше не мог выдавать ей содержание, как в первые годы замужества, а поскольку у нее больше не было ни дома, ни ребенка, она едва ли имела право жаловаться на сниженный доход. Однако то, что давал ей отец, даже с учетом алиментов, казалось до абсурдного малым. Далеко вперед Ундина не заглядывала; она всегда считала, что предназначена для легкой и роскошной жизни, и ей в голову не приходила мысль о будущем, приспособленном к ее нынешнему бюджету. Но она отчаянно желала иметь достаточно денег, чтобы спокойно прожить следующий год.

Подали завтрак. Ундина отослала поднос нетронутым и продолжала лежать в темной комнате. Она знала: когда встанет, нужно будет отправить ожерелье обратно; но эта мысль больше не приносила удовлетворения, и она лишь вяло раздумывала, как лучше передать жемчуг Ван Дегену.

Лежа в постели, она услышала в коридоре голос миссис Хини. До сих пор она избегала массажистку, равно как и всех, кто напоминал ей о прошлом. Миссис Хини вела себя чрезвычайно осмотрительно, воздерживаясь от прямых отсылок к злоключениям Ундины; однако ее молчание было равноценно критике более совершенного разума. Ундина вновь пренебрегла ее советом «не терять головы», и результаты лишь подтверждали мудрость предупреждения. Впрочем, сдержанность миссис Хини делала ее безопасной советницей. Ундина вскочила и пригласила массажистку войти.

– Боже мой, Ундина! Выглядите так, будто всю ночь бдели у гроба покойника! – воскликнула миссис Хини своим мощным, колоритным голосом.

Вместо ответа Ундина схватила ожерелье и сунула его в руки миссис Хини.

– С ума сойти! – Массажистка опустилась на стул и пропустила нить сквозь толстые, гибкие пальцы. – Вы носите на шее целое состояние, Ундина Спрэгг!

Ундина пробормотала что-то невнятное.

– Я хочу, чтобы вы отнесли жемчуг…

– Отнесла? Куда же?

– Ну, к…

Она осеклась, заметив, с каким искренним удивлением миссис Хини смотрит на нее. Наверняка массажистка знала, откуда взялись жемчуга, однако ей явно не пришло в голову, что миссис Марвелл намерена вернуть их дарителю. Незамутненный взгляд миссис Хини придал делу совершенно иной оттенок, и Ундина даже удивилась, почему так быстро подчинилась воле отца. В конце концов, жемчуга принадлежат ей!

– Нанизать заново? – спокойно предположила миссис Хини. – Ну что вы, с таким дорогим жемчугом это должно делаться только у вас на глазах.

В голове у Ундины зародилась новая мысль. Она не могла и дальше носить ожерелье: о таком невыносимо было даже думать. Но она впервые поняла, во что его можно превратить и от чего оно ее спасет.

– Думаете, я смогу за них что-нибудь выручить? – выпалила она.

– Выручить? Как же, что…

– Что-нибудь равноценное их стоимости, я имею в виду. Они были куплены задорого – у лучшего ювелира в Париже. – Взгляд миссис Хини упрощал дело, и ей нетрудно было придумать объяснение. – Я бы хотела, чтобы вы попробовали продать