Обычай страны - Эдит Уортон

Ундина тут же прикусила язык. Перед ней предстала новая социальная загадка, а такие сюрпризы всегда воодушевляли ее. Имя неряшливой девушки, которой она едва не отказала в общении, было одним из самых известных в недостижимом квартале на том берегу Сены. Никто не фигурировал в парижской светской хронике чаще княгини Эстрадины, а имя ее матери – герцогини Дордонь – возглавляло список гостей на любой свадьбе, похоронах или благотворительном концерте в квартале Сен-Жермен. Должно быть, это та самая пожилая дама в кресле-каталке с мятой шляпкой и дурацким зонтиком от солнца.

Но Ундину поразила не внешность обеих дам. Она знала: в светских кругах не все то золото, что блестит; к тому же она слышала, что Лили Эстрадина известна своим пренебрежением к условностям. Представление Ундины об иерархии рухнуло, когда та в открытую заявила о дружбе с мадам Адельшайн и использовала ее как предлог для знакомства с Ундиной.

– Да… Здесь ужасно скучно, я прямо умираю от тоски. Давайте я познакомлю вас с мамой. Она тоже умирает, но не говорите ей об этом; она сама еще не догадалась. Наши матери о многом не догадываются, – щебетала княгиня, улыбаясь наполовину насмешливой, наполовину дружелюбной улыбкой; и через мгновение Ундина, радуясь, что миссис Спрэгг вот так объединили с герцогиней, присела между матерью и дочерью и очаровательно покраснела в ответ на теплое приветствие пожилой дамы:

– Вы знаете моего племянника Раймона – он вами так восхищается.

Как это произошло, к чему приведет, сколько продлится? Вопросы роились в голове Ундины, пока она слушала своих новых подруг – они уже держались так дружелюбно, что просто знакомыми их не назовешь! – отвечала на их вопросы и пыталась угадать, каких ответов от нее ждут и какой тон лучше взять. Она привыкла к подобным умственным упражнениям и в разговоре инстинктивно становилась той, за кого ее принимали собеседники, однако ей еще не приходилось так быстро изобретать новое амплуа. Впрочем, она учла, что в присутствии матери княгиня Эстрадина ни разу не упомянула свою дорогую подругу Сашу, и хотя продолжала вести столь же беззаботную беседу, но выглядела и держалась как-то иначе. Ундина сразу распознала все эти оттенки поведения и попыталась приспособиться, объединив в своей манере очарование Апекса и достоинство Нью-Йорка; результат оказался настолько успешным, что когда она собралась уходить, княгиня, положив руку ей на плечо, с тоской произнесла:

– Вы ведь тоже здесь надолго? Так сжальтесь над нами! Мы могли бы вместе куда-нибудь ездить, а по вечерам играть в бридж.

У Ундины началась новая жизнь. Княгиня, прикованная к матери и, откровенно говоря, уставшая от исполнения дочернего долга, не отходила от новой знакомой, и ее настойчивость так льстила Ундине, что она даже не стала ее анализировать.

– Моя дорогая, я готова была покончить с собой, но тут увидела ваше имя в списке гостей, – объяснила она, и Ундине захотелось ответить, что она была на грани того же самого, когда княгиня протянула ей свою тонкую маленькую ручку.

У нее закружилась голова от воздействия этого случайного жеста. В плену бесконечных неудач она вдруг оказалась чудесным образом реабилитирована, восстановлена в правах и вновь испытала победоносное чувство юности и власти! И чудо свершилось без чьей-либо помощи, исключительно благодаря ее изяществу и личному обаянию; разве может она теперь не доверять им?

Ундине польстило внимание; кроме того, она была сильно заинтересована в своих новых подругах. Княгиня и ее мать по-своему отличались от всех, кого она знала раньше. Княгиня, которой могло быть сколько угодно лет – от двадцати до сорока, выделялась маленьким треугольным личиком с нежными, но нахальными глазами, улыбкой, будто сложенной для свиста, и походкой посыльного из пекарни, старавшегося не опрокинуть корзину с выпечкой. Она носила либо мешковатую старую одежду, похожую на мужскую, либо роскошные платья, словно попавшие под дождь; в обоих стилях она чувствовала себя одинаково комфортно и будто не замечала их. Держалась она чрезвычайно фамильярно и, не краснея, расспрашивала Ундину обо всем подряд, но не давала ей времени самой задать вопрос или возможности повести себя столь же свободно. Тем не менее, не скрывая своих романтических похождений, она очень удивилась – и, кажется, была слегка разочарована, – что Ундина так мало может рассказать в ответ. Она игриво назвала прекрасную новую подругу cachottière[17] и при виде румянца на щеках Ундины воскликнула:

– Ах, вы, американцы, такие забавные! Почему вы ведете себя так, будто любовь – это какой-то тайный недуг?

Старуха-герцогиня производила еще более сильное впечатление, поскольку лучше вписывалась в представления Ундины о квартале Сен-Жермен и больше походила на тех, с кем в воображении Ундины бывшая Нетти Уинчер добилась привилегии поддерживать близкие отношения. В действительности герцогиня оказалась дружелюбнее и проще, чем Ундина представляла себе герцогинь, и проявляла по поводу прошлого и привычек новой подруги не меньшее любопытство, чем ее дочь. Держалась она даже более легкомысленно. Но несмотря на ее фривольное пустословие и ограниченность, Ундина чувствовала тот же прозрачный, непреодолимый барьер, на который то и дело натыкалась в общении с княгиней; похоже, этот барьер символизировал нечто, о чем ей еще предстояло узнать. Несколько лет назад она бы этого не заметила, равно как не разглядела бы в герцогине ничего, кроме уродливой старухи в платье, к которому миссис Спрэгг даже не прикоснулась бы. Своим видом герцогиня определенно напоминала груду развалин, но теперь Ундина распознала в них руины замка.

Княгиня, неофициально разошедшаяся с мужем, привезла с собой двух маленьких дочерей. Она была невероятно привязана к обеим, хотя выказывала предпочтение младшей, честно объясняя это ее интересным происхождением, и не понимала, как это Ундина, с семейными бедами которой она в подробностях ознакомилась, согласилась оставить ребенка незнакомым людям.

– Ведь для ребенка все, кроме вас, незнакомцы; какими бы ни были ваши égarements[18]… – начала она, но тут Ундина перебила ее, объяснив, что суд определил виноватой стороной ее мужа. – Но тогда… тогда… – пробормотала княгиня и оставила эту тему, видимо, решив, что различия между ними слишком велики.

Инцидент смутил Ундину, и хотя она пыталась оправдаться, уверяя, что мальчик зависит от семьи отца, а она не должна стоять у него на пути, подобные объяснения, очевидно, не возымели действия.

– Какие бы ошибки ни совершила мать, ребенок принадлежит ей, – упорно повторяла собеседница.

Ундина, которую беседы с княгиней часто шокировали, теперь оказалась в