Обычай страны - Эдит Уортон

Представление мистера Дагонета о деле почти так же сильно расходилось с реальностью. Он лишь сказал, что внук должен «задать жару» виновному; невозможно было заставить его понять, что современная драма о разводе может обойтись и без ловеласа.

– Еще скажи, что в саду не было никого, кроме Адама, когда Ева сорвала яблоко. Говоришь, жена недовольна? Женщина не знает, что она недовольна, пока ей об этом не скажет мужчина. Бог ты мой! Видал я на своем веку расколы, но не думал, что брак можно разбить, как деловое партнерство. Развод без любовника? Да это же… Это так же противоестественно, как опьянеть от лимонада.

После первого взрыва мистер Дагонет замолчал, и Ральф пришел к выводу, что больше всего деда раздражает отсутствие в «скандале» чего-либо джентльменского. Он походил на какой-то непристойный кавардак из мира бизнеса, о чем мистер Дагонет не мог даже приблизительно иметь мнение, поскольку подобного с мужчинами его типа не случалось. То, что это произошло с его единственным внуком, стало, наверное, самым горьким испытанием всей его приятной, размеренной жизни; мысль о том, что он вел себя совсем не так, как надеялся мистер Дагонет, добавила несчастью Ральфа привкус иронии.

Поначалу окружавшее молчание давило на него. Он страстно желал кричать о своем унижении, о своем сопротивлении, о своем отчаянии. Затем он почувствовал ободряющее воздействие тишины и вскоре понял, что говорить тут не о чем. Его преследовали разные мысли: бесконечно всплывали из черных источников его скрытого несчастья, подкрадывались во мраке ночи, затмевали свет дня; но когда он пытался облечь их в слова и применить к внешним фактам дела, они как будто не имели к этому никакого отношения. Радость белого солнечного света вновь покинула его небеса; но он никак не мог связать это с такими практическими вопросами, как необходимость решить, одевать ли Пола в бриджи или штаны и стоит ли на зиму вернуться на Вашингтон-сквер или же лучше снять для себя и сына небольшой домик.

В результате он остался под крышей деда, а в ноябре снова вернулся в контору в относительно здоровом состоянии. Его израненная душа постепенно обрастала коркой равнодушия. Возвращение в старую коричневую комнату на Вашингтон-сквер далось ему нелегко. Стены и столы были уставлены фотографиями Ундины: изображения всех форм и размеров выражали все возможные чувства согласно фотографической традиции. Ральф собрал их все при переезде с Вест-Энд-авеню после отъезда Ундины в Европу, и они возвышались над остальными его пожитками, как царил в его сознании ее образ в ту ночь, когда он сидел в этой самой комнате и мечтал, как воспарит с нею ввысь…

Продолжать жить в окружении ее фотографий было невозможно, и однажды вечером, поднявшись к себе после ужина, он начал снимать их со стен, собирать с книжных полок, с камина, со столов. Затем поискал, куда бы их спрятать. Ящики под книжными полками были забиты старым барахлом; даже опустоши он их, фотографии в массивных рамках, скорее всего, не уместились бы туда. Он заглянул на верхнюю полку комода, но там няня хранила старые игрушки Пола, ведерки для песочницы, совочки и ящик для крокета. Каждый угол заполонили бессмысленные жизненные преграды, и ему трудно было даже подумать о том, чтобы расчистить пространство в этом хаосе.

Одну за другой он начал возвращать фотографии на место и не успел еще поставить последнюю, как услышал снаружи голос сестры. Ральф поспешно водрузил портрет на привычное место на письменном столе, и тут миссис Фэйрфорд, ужинавшая на Вашингтон-сквер и заглянувшая пожелать ему спокойной ночи, быстро заключила его в объятия и вернулась к карете.

На следующий день, придя домой из конторы, он не сразу заметил перемены в комнате, но когда рухнул в кресло и закурил трубку, обнаружил, что с каминной полки на него больше не смотрит фотография портрета его жены, написанного Попплом. Он повернулся к письменному столу, но образ жены исчез и оттуда; обведя взглядом стены, он понял, что все фотографии исчезли. Не осталось ни одного изображения Ундины; они были устранены так искусно, а оставшиеся предметы так хитро переставлены, что перемены не привлекали внимания.

Ральф ощутил гнев, боль, стыд. Ему казалось, что Лора, чью руку он сразу же узнал, испытала жестокое удовольствие от своей работы, и на мгновение ее возненавидел. Затем почувствовал облегчение. Хорошо, что можно смотреть по сторонам, не встречаясь взглядом с Ундиной. Он понимал: то, что было проделано с его комнатой, он должен теперь проделать с памятью и воображением, должен перестроить разум так, чтобы, о чем бы он ни думал, ее больше не было в его мыслях. Но этого Лора не могла для него сделать. Добиться этого он мог лишь постоянным напряжением силы воли.

Когда он погрузился в тишину, у него отпало всякое желание сражаться с женой в суде. Теперь он и подумать не мог о том, чтобы выставить на всеобщее обозрение все, что произошло между ним и Ундиной. Сам того не заметив, он склонился к точке зрения окружающих, и мысль восстановить разрушенное счастье через суд представилась ему не только унизительной, но и гротескной. Тем не менее он ощутил – из духа противоречия, царившего в его расколотом разуме, – некую обиду на мать и сестру, которые с такой готовностью одобрили его поведение. Порой их безмолвное убеждение в том, что его жена изгнана и забыта, раздражало его, как тихая поступь сочувствующих у постели инвалида, не желавшего признавать своих страданий.

Раздражение усилилось, когда он обнаружил, что миссис Марвелл и Лора обращаются с Полом так, словно он сирота. Однажды, незаметно войдя в детскую, Ральф услышал, как мальчик спрашивает, когда вернется мама; сидевшая с ним миссис Фэйрфорд ответила:

– Она не вернется, милый, и ты не должен говорить о ней с папой.

Позднее, убедившись, что мальчик не слышит, Ральф упрекнул сестру за такой ответ.

– Я не хочу, чтобы ты говорила о его матери так, словно она мертва. Не запрещай Полу вспоминать о ней.

Лора, обычно такая податливая, вдруг воспротивилась.

– Зачем поощрять разговоры о ней, если он никогда с ней не видится? Чем быстрее он ее забудет, тем лучше.

Ральф задумался.

– В дальнейшем, если она попросит о встрече с ребенком… я не стану ей отказывать.

Миссис Фэйрфорд поджала губы и проглотила ответ: «Она не попросит!»

Тем не менее Ральф его услышал, но проигнорировал. Ничто не создавало у него такого острого чувства отдаления от прежней жизни, как убеждение, что