Обычай страны - Эдит Уортон

– Не понимаю.

– «Двадцатый век», как правило, считается самым удобным маршрутом в Дакоту, – пояснил мистер Спрэгг. Правда, он произнес это слово как «машрут».

– Хотите сказать, Ундина в Соединенных Штатах?

Мистер Спрэгг выпятил нижнюю губу в поисках призрачной зубочистки.

– Дайте-ка подумать… Дакота ведь уже пару лет как в составе Штатов?

– О господи! – воскликнул Ральф и, с силой оттолкнув стул, принялся мерить шагами тесное помещение.

Когда он обернулся, мистер Спрэгг встал и подошел ближе. Он перестал искать зубочистку, и его поджатые губы, превратившись в тонкую линию, почти скрылись в бороде. Он стоял перед Ральфом, рассеянно позвякивая мелочью в карманах брюк.

Ральф ощутил те же ясность и твердость, что снизошли на него, когда он услышал ответ сестры.

– Хотите сказать, она ушла? Бросила меня? Ради другого мужчины?

Мистер Спрэгг замер с величественным, несмотря на сгорбленную спину, видом.

– Моя дочь не из таких. Насколько я понял, Ундина считает, что обе стороны по-своему виноваты. По ее мнению, брак заключили слишком поспешно. Кажется, в таких случаях обычный предлог – уход супруга.

Ральф смотрел по сторонам, почти не слушая. Он не обижался на тон тестя, смутно догадываясь, что мистер Спрэгг страдает не меньше, чем он. Но он ничего не понимал, кроме чудовищного факта, перед которым его вдруг поставили. От него ушла жена, причем сделала это, когда он лежал в беспамятстве: она использовала его болезнь, чтобы не ставить его в известность относительно своих планов. Он вдруг понял всю нелепость ситуации и расхохотался.

– Хотите сказать, Ундина подала на развод?

– Думаю, таков ее план, – признал мистер Спрэгг.

– Потому что я ушел от нее? – продолжал Ральф, не в силах перестать смеяться.

Тесть замялся, затем ответил:

– Вы всегда делали для моей дочери все, что могли. Другого предлога она придумать не могла. Решила, вашу семью это устроит больше всего.

– Как мило с ее стороны подумать об этом!

В ответ мистер Спрэгг только вздохнул.

– Неужели она думает, я не стану это оспаривать? – с неожиданной горячностью вскричал Ральф.

Тесть задумчиво посмотрел на него.

– Думаю, вы понимаете, что если Ундина что-то задумала, переубедить ее нелегко.

– Возможно. Но если она действительно хочет подать на развод, я могу слегка затруднить ей задачу.

– Конечно, – согласился мистер Спрэгг.

Вернувшись к своему вращающемуся креслу, он сел и принялся барабанить по столу пальцами в табачных пятнах.

– Богом клянусь, я так и сделаю! – прогремел Ральф.

Гнев был единственным оставшимся у него чувством. Его обманули, обвели вокруг пальца, выставили на посмешище, но счеты еще не сведены. Обернувшись, он подошел к столу мистера Спрэгга.

– Она, наверное, уехала с Ван Дегеном?

– Моя дочь уехала одна, сэр. Я провожал ее на вокзале. Насколько я понял, она едет к подруге.

С каждой минутой Ральф чувствовал, как его напор разбивается о нерушимую стену фатализма его тестя.

– Неужели она думает, что Ван Деген на ней женится?

– Ундина не обсуждала со мной планы на будущее. – Мгновение спустя мистер Спрэгг прибавил: – А если бы и хотела, я не стал бы обсуждать их с ней.

Ральф с любопытством посмотрел на него, догадываясь, что тесть таким образом намекает, что не одобряет выбор дочери.

– Я буду бороться… я буду бороться! – вновь воскликнул молодой человек. – Можете передать ей, я буду бороться до конца!

Мистер Спрэгг прижал кончик пера к пыльной чернильнице.

– Думаю, вам придется нанять адвоката. Так она об этом узнает.

– Узнает, уж можете не сомневаться!

Ральф вновь расхохотался. Потом, вдруг услышав собственный смех, он замер. Над чем он смеется? О чем говорит? Нужно действовать – прикусить язык и действовать. Бессмысленно выкрикивать пустые угрозы в лицо этому сломленному старику.

Ральфа охватила яростная жажда действия. Свет озарил его разум, мышцы налились силой. Подхватив шляпу, он направился к двери.

Когда он открыл ее, мистер Спрэгг снова встал и медленной, шаркающей походкой подошел ближе. Он положил руку на плечо Ральфу.

– Я бы отдал что угодно – за исключением самой моей девочки, – чтобы с вами этого не произошло, Ральф Марвелл.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Ральф.

Еще мгновение они смотрели друг на друга; затем мистер Спрэгг добавил:

– Но это произошло. Не забывайте. Уже ничего не изменить. Я не раз убеждался, что об этом стоит помнить.

XXIII

В Адирондаке Ральф Марвелл день за днем сидел на балконе маленького домика у озера, разглядывая отражение пышных белых облаков в воде и темную линию деревьев по краям. Иногда он садился в каноэ и плыл по узкой цепочке прудов к какой-нибудь одинокой лесной поляне, а там ложился на подстилку из сосновых иголок и наблюдал, как над головой у него сгущаются и рассеиваются огромные тучи.

Эти переменчивые формы, которые то выстраивались, то разбивались под влиянием не поддающихся расчету потоков ветра, способных разогнать их, словно горсть пыли, как будто символизировали всю его прежнюю жизнь. Сестра говорила, он хорошо выглядит – лучше, чем когда-либо за последние несколько лет; порой его апатия, его железная неуязвимость перед мелкими уколами и треволнениями повседневной жизни могли сойти за безмятежность восстановленного здоровья.

Он ни с кем не мог поговорить об Ундине. Семья погребла эту тему под саваном тишины, откинуть который не решалась даже Лора Фэйрфорд. Что до матери, Ральф сразу заметил, что ее пугает сама мысль о том, чтобы обсуждать ситуацию. Моральные устои Вашингтон-сквер не предполагали подобной катастрофы. Это был «скандал», а не в традициях Дагонетов признавать существование скандалов. Ральф смутно помнил услышанную в детстве историю о подруге миссис Марвелл, которая совершила ошибку, бросив мужа ради более приятного ей спутника. Много лет спустя она вернулась в Нью-Йорк одна, без друзей, больная, и обратилась за помощью к миссис Марвелл. Та не отказала ей в сострадании, но, навещая подругу, носила только черное и две вуали, да к тому же никогда не рассказывала мужу о проявлениях своего милосердия.

Ральф подозревал, что мать и сестра молчали еще и потому, что не до конца понимали, что именно произошло. В их вокабуляре слово «развод» было покрыто настолько темным маревом кривотолков, что ни одна леди не подняла бы руки, дабы развеять его. Они еще не научились различать виды разводов, считая их все одинаково постыдными инцидентами, в которых всегда виновата женщина, но мужчина, будучи невинной жертвой, все равно неизбежно оказывался запятнан. Время, требуемое на «процесс», считалось периодом покаяния, в течение которого родным фигурантов надлежало вести себя так, словно они мертвы; при этом любой прозрачный намек на причину