Обычай страны - Эдит Уортон

и мысленно он уже встал и принялся одеваться. Границы между мыслью и действием были так размыты, что он действительно почувствовал, будто странным образом передвигается по комнате, точно бесплотный дух. Так бывает во сне. Потом он почувствовал укрывшее его одеяло и подушку под головой.

– Я должен встать, – сказал он и потянул за руку.

Рука вновь надавила на него, погружая в глубокое, темное озеро сна. Он долго лежал в безмолвной черноте далеко от света и звука; постепенно он всплыл на поверхность, словно труп, но никогда еще не чувствовал себя настолько живым. Тело разрывали острые вспышки боли, руки с острыми ногтями впивались в него, подобно зубам. Вокруг него обматывали ремни, его связывали, привязывали к нему грузы, пытались пустить его ко дну, но он по-прежнему всплывал, всплывал, танцевал на огненных волнах боли, и с колючих небес на него изливался режущий, как бритва, свет.

Чудесные минуты отдыха и печального плавания по мелодичным морям чередовались с мучениями. Он стал листочком на ветру, гонимым течением перышком, соломинкой в волнах прибоя, брызгами, поднимавшимися к солнцу, когда волна обрушивалась в голубой залив…

Он проснулся на каменистом пляже, все так же связанный по рукам и ногам врезавшимися в кожу ремнями, но неистовое небо было скрыто – скрыто его собственными отяжелевшими веками. Он испытал экстаз отступающей боли и набрался смелости открыть глаза и осмотреться…

Пляжем оказалась его постель; на знакомые предметы падал тусклый свет, а в тенистом пространстве между кроватью и окном кто-то ходил. Он хотел пить, и кто-то дал ему воды. Подушка горела, и кто-то перевернул ее прохладной стороной вверх. Теперь разум его достаточно прояснился, давая понять, что он болен. Он хотел поговорить об этом, но язык висел во рту, как язык колокола. Придется ждать, когда позвонят…

К нему возвращались жизнь и чувство времени, а мысли вяло шевелились, полные невнятных страхов. Он медленно расчистил себе путь сквозь них, приспособился к странному состоянию и выяснил, что находится в своей комнате в доме деда, люди в белых чепцах, что сменяли друг друга у его постели, – это его мать и сестра, и через несколько дней – если он будет пить говяжий бульон и не станет волноваться – Пол вернется с Лонг-Айленда, куда его от жары увезла Клэр Ван Деген.

Никто не упоминал при нем Ундину, и сам он о ней не заговаривал. Но однажды, когда он лежал в постели в летних сумерках, ему привиделось, как давным-давно – наверное, в начале болезни – он в отчаянии звал ее, и кто-то сказал: «Она в пути: прибудет на следующей неделе».

Неужели следующая неделя еще не наступила? Наверное, болезнь совсем лишила его чувства времени, и он лежал тихо, словно в засаде, наблюдая, как перед глазами у него возникали и соединялись один за другим разрозненные воспоминания. Если смотреть достаточно долго, он, несомненно, узнает нужный фрагмент мозаики, который встанет на место того дня, когда он спрашивал об Ундине. И наконец в сумерках появилось лицо: веснушчатое лицо под накрахмаленным чепцом, благожелательно склонившееся над ним. Он давно не видел этого лица, но вдруг оно явилось ему и заняло свое место в общей картине…

У постели сидела Лора Фэйрфорд с книгой на коленях. Услышав его голос, она подняла голову.

– Как звали ту, первую, сестру?

– Первую?..

– Которая ушла.

– О, ты имеешь в виду мисс Хикс?..

– Сколько времени прошло с тех пор, как она ушла?

– Должно быть, недели три. У нее был другой пациент.

Он тщательно обдумал услышанное, затем вновь заговорил:

– Позови Ундину.

Лора не ответила, и он раздраженно повторил:

– Почему ты ее не зовешь? Я хочу с ней поговорить.

Миссис Фэйрфорд отложила книгу и подошла ближе.

– Ее сейчас здесь нет.

Это он тоже с трудом обдумал.

– Она вышла, ее нет дома?..

– Я имела в виду, она еще не приехала.

Услышав это, Ральф вдруг ощутил силу и твердость духа и тела. Все внутри прояснилось, словно полуденный свет.

«Но ты говорила, что посылала за ней до ухода мисс Хикс и она будет здесь на следующей неделе. А мисс Хикс, как ты говоришь, ушла три недели назад».

Вот что он уяснил для себя и намеревался сказать сестре, но в горле будто что-то захлопнулось, и он молча закрыл глаза.

Он молчал, даже когда к нему заглянул мистер Спрэгг. Они обсудили его болезнь, жаркую погоду, слухи о том, что Хармону Б. Дрисколлу угрожает новый судебный процесс; затем мистер Спрэгг поднялся со стула и сказал:

– Полагаю, вы зайдете в контору, прежде чем покинуть город.

– О да, как только встану на ноги, – ответил Ральф.

Они поняли друг друга.

Клэр уговаривала его приехать на Лонг-Айленд и продолжить лечение там, но он предпочитал оставаться на Вашингтон-сквер, пока не наберется сил для поездки в Адирондак, куда Лора уже увезла Пола. Он не хотел никого видеть, кроме деда и матери, пока не доберется до офиса мистера Спрэгга. Наконец в один душный день в середине августа, когда небо заволокла желтая дымка зноя, он вошел в высокое здание, где располагалась контора. На мозаичном полу лежала пыль, а в воздухе висел затхлый запах гнилых фруктов, соли и пара, исходившего от асфальта. В лифте кто-то хлопнул Ральфа по спине, и, обернувшись, он увидел подле себя гладкое, красное лицо Элмера Моффата под новой соломенной шляпой.

Моффат громко выразил радость от встречи.

– Я не видел вас уже несколько месяцев. Вы все там же? Я тоже, – добавил он, получив утвердительный ответ. – Надеюсь, еще как-нибудь свидимся. Не забывайте, теперь моя очередь: буду рад помочь, чем смогу. До встречи.

Слабым костям Ральфа стало больно от его рукопожатия.

– Как поживает миссис Марвелл? – крикнул Моффат, обернувшись на лестничной клетке.

– Очень хорошо, благодарю, – ответил Ральф.

Мистер Спрэгг сидел один в сумрачном внутреннем кабинете. Над головой у него висела засиженная мухами гравюра с изображением Дэниела Уэбстера, а под ногами стояла забитая мусором корзина для бумаг. Он казался бледным до желтизны и таким же иссушенным, как сам день.

Ральф присел напротив. На мгновение у него пересохло в горле, как в тот раз, когда он пытался расспросить сестру.

– Где Ундина? – наконец выдавил он.

Мистер Спрэгг бросил взгляд на календарь, висевший на шляпном крючке у двери. Затем выпустил из рук масонский символ, достал часы и задумчиво сверился с ними.

– Если поезд не задерживается, то сейчас она, наверное, где-то между Чикаго и Омахой.

Ральф уставился на него. Может, ему жара в голову